Голубкина Лариса Ивановна


На сцене бушевали бурные страсти, до которых, право, далеко перипетиям латиноамериканских сериалов. В тугой, кажется, совершенно неразрешимый узел сплелись подложный вексель, юридическое крючкотворство, заряженный пистолет, роковая обольстительница, угроза долговой ямы и неразделенная возвышенная любовь. В малом зале Центрального академического театра российской армии шла «Поздняя любовь» Островского.

Время, отведенное под действо, промчалось незаметно. И вот занавес опущен, зал опустел, актеры разошлись по своим гримеркам.

Она садится за столик перед зеркалом, снимает с головы чепец своей героини – Фелицаты Антоновны Шабловой, готовой на многое, лишь бы не остаться на обочине жизни. Несколько минут – грим снят, предо мной немного уставшая народная артистка России Лариса Ивановна Голубкина.

С легкой руки Эльдара Рязанова она ворвалась в отечественный кинематограф также стремительно, как ее героиня Шурочка Азарова атаковала французов в «Гусарской балладе». Никому не известная студентка ГИТИСа Лариса Голубкина обошла таких известных актрис, как Людмила Гурченко, Алиса Фрейндлих, пробовавшихся на эту роль.

Мало кто знает, что ей на кинопробах пришлось проиграть не два-три эпизода, как обычно, а едва ли не все свои сцены в будущем фильме. При этом режиссер Эльдар Рязанов упорно отстаивал ее кандидатуру, несмотря на многочисленные советы взять какую-нибудь популярную актрису. И сам процесс съемок потребовал не только актерской, но и спортивной подготовки. Ведь в фильме приходилось скакать на лошадях, рубиться на саблях (ей пришлось срочно переучиваться – в институте обучали лишь фехтованию на рапирах), прыгать вниз с четырехметровой высоты.

По сути, она сыграла сразу две роли – нежную барышню строгих правил и юного корнета, сражавшегося в отряде лихих гусар. Казалось, эта роль предназначена только для Ларисы Голубкиной, настолько она была в ней естественна и точна. А ее дивный сильный голос, способный передавать все движения души мечтательной девушки и удалого вояки, органично вплетался в образ героини.

Каждый по-своему воспринял героиню, но теперь, по прошествии сорока лет, очевидно одно – ее любят до сих пор, а фильм по-прежнему не сходит с телеэкрана. Что-то должно было очень точно совпасть в характере героини и индивидуальности исполнительницы для того, чтобы юная дебютантка оказалась столь убедительна и гармонична в своей первой и такой значительной роли.

– Шура привлекает как сильная личность, в которой сочетаются романтическая возвышенность и смелость. Сочетание героизма и лирики, юмора, драматизма и песен, даже постоянного внешнего переодевания то в мужской костюм, то в женский, которым полна эта история, очень легли на мой характер, – говорит Лариса Ивановна.

Возможно, поэтому фильм получился таким жизнерадостным и праздничным. А роль Шуры Азаровой на долгие годы для Ларисы стала не только визитной карточкой, с которой ее везде принимали как дорогую гостью, но и достаточно резко изменила ее творческую судьбу… После премьеры «Гусарской баллады» Голубкина проснулась знаменитой.

– Когда фильм вышел на экраны, для меня действительно открылись многие двери. Я попала в очень интересные эстрадные коллективы – меня, студентку ГИТИСа, стали приглашать на эстраду. Свой первый концерт в открытом театре московского сада «Эрмитаж» я помню до сих пор. Там пели Бернес, Утесов, Русланова – и вот в такую компанию взяли меня, что стало огромным событием в моей жизни. Я в гусарском костюме как бы «сходила с экрана» к зрителю: показывали фрагмент фильма – и тут же появлялась «живая» Шурочка Азарова. Это было очень трогательно, все восхищались, радовались и, конечно, мало прислушивались к тому, как я пою. Не это в тот момент было главным. Но все равно я очень переживала, очень ответственно к себе относилась – и, конечно, поэтому, бывало, терялась на эстраде во время пения. Тогда же не было фонограмм, не было такой хорошей аппаратуры, как сейчас, спасал только голос. А однажды случай был просто потрясающий. Мы выступали в огромном четырехтысячном зале «Октябрьский» в Ленинграде. А у меня была привычка до своего выхода весь концерт стоять за кулисами и слушать остальных участников концерта. И вот я стою у занавеса, слушаю, как на сцене поет какая-то актриса – сейчас уже не помню, кто. И вдруг мне на ухо – мужской голос: «Скажите, пожалуйста, вы не знаете, что это за г... поет?» Поворачиваюсь – а это Марк Бернес! И вот тогда я поняла, что ко мне уже есть доверие: значит, я пойду следом, и он, наверное, так про меня не подумает!


«Гусарская баллада» в кино…


Хвалебные отзывы критиков, восторг почитателей, дежурства поклонниц у дверей квартиры – было все, но «звездной болезнью» она не заболела. Позже в одном из интервью Лариса Ивановна скажет о том, что никогда не испытывала восторга от толп поклонников, что ей нравится общаться со зрителями со сцены, а за ее пределами уже не интересно.

– И вообще «звезда» для меня – очень подозрительное слово. До звезды «доползти» просто невозможно, – считает актриса.

Путь к успеху, конечно, давался нелегко. Хотя, на первый, взгляд все соответствует истории Золушки, волей случая превратившейся в принцессу. Становиться драматической актрисой она не собиралась. Никогда не участвовала в художественной самодеятельности, к кино и театру относилась достаточно спокойно. И только пение с детства было страстью маленькой Ларисы. Сколько себя помнит, она пела.

– Но что удивительно – я уже тогда все время ощущала то самое расстояние между зрителями и актером. Говорила: «Выключите свет и отвернитесь – тогда петь буду!»


… и в театре


У каждого человека свои воспоминания о детстве, но они всегда очень ярки и конкретны. Для Ларисы Ивановны, например, мандарины до сих пор связаны с зимой, душистой елкой. А весна – это кораблики из бумаги, картона, грецкого ореха, коробок из-под конфет, бегущие по ручьям… Послевоенная Германия, куда отца откомандировали служить.

– В 41-м году мой отец ушел на фронт, а уже в 42-м, контуженный, вернулся домой. С этого времени он был преподавателем тактики в военном училище. Кстати, одним из его выпускников был министр обороны Язов. Меня, единственного ребенка, воспитывали очень строго. Несколько лет мы жили в Германии, и у меня была возможность иметь несколько больше, чем имели в то время обычные советские девочки: платья и прочее. Папа, когда мы вернулись в Советский Союз, не разрешал мне надевать эти платья, чтобы не дразнить моих сверстниц. Сам он был очень органичным человеком, умел совмещать артистическую легкость и серьезность военного.

А еще он был непримиримым противником актерской профессии – той самой, которой посвятила свою жизнь Лариса Голубкина.

– Папа был человеком строгим. Я его боялась. При «солдатском» характере он к тому же унаследовал некоторые старорежимные предрассудки. Он был очень суровый и непримиримый к актерской профессии! Говорил: «Артист – это же черт знает что! С ним даже рядом нельзя стоять – не то, что им быть!»

Когда мне было 17 лет, мы отдыхали в Сочи, где гастролировал известный Кондрашевский оркестр. Музыканты на пляже играли в карты, и мой отец – азартный преферансист – резался с ними по полдня! Но кричал на оркестрантов: «Не смейте смотреть на мою дочь!» В какой-то поездке я оказалась бок о бок с одной известной актрисой, так папа отдернул меня от нее, строго наказав: «Не стой рядом с ней, это неприлично!» Поэтому свою мечту стать такой же «неприличной» женщиной, приходилось от него старательно скрывать.

Намерение дочери поддерживала мама: когда Лариса в 15 лет решила поступать в музыкальное училище, они в тайне от отца пошли на прослушивание вместе. Потом был ГИТИС, отделение музыкальной комедии, где вокалу Голубкина обучалась у блистательной оперной певицы Марии Максаковой, которая не раз советовала своей любимой студентке «не зарывать в землю» свой голос, идти в оперу. Но у самой Ларисы уверенности в том, что она сможет стать оперной певицей, не было.

– Чтобы петь в опере, нужен не только голос, нужен особый склад ума, характер, темперамент, воля. И актрисой ведь тоже нужно оставаться. Как это все сочетать? Расплачешься на сцене по-настоящему, какая уж тут си-бемоль! Потому я и выбрала в институте отделение музыкальной комедии, что хотела стать поющей артисткой.

А потом случилась «Гусарская баллада», в которой ярко проявилось драматическое дарование актрисы. Картина примирила ее с отцом. Внешне он не проявлял особых восторгов, но втайне очень гордился дочерью.

Когда завершилась учеба в ГИТИСе, Ларису Голубкину пригласили в труппу Центрального академического театра Советской армии. Здесь она вновь встретилась с Шурочкой Азаровой в спектакле по пьесе Гладкова «Давным-давно» и легко вписалась в традиционный для этого театра жанр героической военно-музыкальной комедии. Московские театралы ходили на спектакли с ее участием, а кинозрители жаждали увидеть Голубкину на большом экране. Но случилось это не скоро.

– Не могу сказать, что у меня не было предложений сниматься в кино, не было желания. Я к известности не стремилась и от всех предложений отказывалась. Как будто чего-то ждала…

В киноэпопее «Освобождение» она сыграла, на первый взгляд, не самую главную роль – санинструктора Зою. Целостный образ складывался из отдельных небольших эпизодов: Зоя по замыслу – обобщенный образ женщины – участницы войны на полях сражений. Но по прошествии времени, возвращаясь к этой картине, почему-то вспоминаются не батальные сцены, не многочисленные военачальники, а история любви молоденькой девушки и солдата войны. У масштабной киноленты и финал был такой же впечатляющий. Но по большому счету последним должен был стать другой: горько плачущая Зоя, узнавшая о гибели любимого в последние часы войны и наклонившийся к ней пробегавший мимо солдат: «Не плачь, сестренка, мы ведь победили…»

Кто-то назвал Голубкину героиней двух войн, имея в виду Шурочку Азарову и медсестру Зою, хотя если быть более точным, она – героиня своего народа. Какие бы роли ни играла в кино или театре, в них всегда проявлялись ее личностные качества: врожденное чувство собственного достоинства, природная скромность и благородство души.

Еще в первые годы работы в театре и кино Лариса Голубкина прекрасно осознавала непостоянство фортуны: надо быть готовым к ошибкам, неудачам, поражениям. Но вот быть готовым к вынужденным простоям мало кому удается. В начале 80-х у Ларисы Ивановны появился естественный актерский страх от ощущения невостребованности и скоротечности времени.


Л.Голубкина и «Последний пылко влюбленный» В. Зельдин


– Моя актерская судьба сложилась так, что я практически не играла классических ролей. Это досадно, потому что не было материала, на котором воспитывается актерская индивидуальность. И вообще везде и всегда мне приходилось быть самостоятельной. У меня никогда не было «своего» режиссера, а потребность в нем жила, как, видимо, у каждого актера. Моя работа в театре – это почти всегда война. С глупостью текста, с ограниченностью неумных режиссеров и болезненным самолюбием партнеров.

Накопившаяся профессиональная неудовлетворенность, смерть матери и мужа, болезнь отца, общие житейские катаклизмы конца 80-х – начала 90-х – все это вместе оказалось слишком тяжелой ношей, и, очевидно, в какой-то момент лопнуло терпение. Внутренний душевный кризис достиг своего пика в 1993 году. И Голубкина ушла из театра.

– Я на три года уходила из театра. Думала, что не смогу больше здесь работать. Когда ушла, то другую артистку без моего согласия поставили на мою роль. Я отыграла больше четырехсот спектаклей, а пятисотый, юбилейный, играла не я. Конечно, это меня очень обидело.

Вообще я чувствовала ужасную зависимость от режиссера, мне казалось, что он как хочет, так мной и вертит. Режиссер должен точно дать тебе задание, изложить концепцию спектакля, но работать нужно в дружеской атмосфере, а не подчиняясь диктату. Я часто ездила за границу, присутствовала на многих репетициях в западных театрах, видела, как общаются, ведут себя режиссер и актеры. Так вот, там все проходит спокойно, без давления, потому что все наняты.

– После вашего дебюта в кино вы снялись подряд еще в нескольких фильмах. Последний из череды – “Трое в лодке, не считая собаки” вышел в 1979 году, и только через 15 лет появился “Простодушный”. С чем был связан столь долгий простой?


– Наверное, я могла бы сниматься в кино и никогда не выходить замуж. Но в нашем доме существовало распределение обязанностей. Был блистательный артист Андрей Миронов, который много снимался в кино. Если бы я понимала, что он актер так себе, все сложилось бы иначе. Он бы не был моим мужем.

Меня хватало только на театр, и мы вместе с Андрюшей ездили с концертами. Если бы мы оба мотались на съемки, мне кажется, из нашей семейной жизни ничего не вышло, а так мы прожили тринадцать с половиной лет. У нас был настоящий дом, двери в нем не закрывались, всегда было много гостей.

Другая причина – кино было мужским, все главные роли предназначались мужчинам, а женщины были как бы при герое.


Сцена из спектакля «Поздняя любовь»


Я считаю, что в кино должны сниматься молодые и красивые актеры. Конечно, я всегда выглядела хорошо и сейчас еще могу блеснуть, но опять же сниматься нужно в красивых фильмах, в потрясающих ролях. А все, что предлагало советское кино, сводилось к валенкам, телогрейкам, платкам. Это так неинтересно. Кино должно быть недосягаемо для зрителя, должно показывать красивую сказку. Сейчас у нас плохое кино, кошмарное, сплошные убийства на экране, но, мне кажется, это уйдет.

От внутренней дисгармонии ее спасали антрепризные спектакли, работа в жюри конкурса актерской песни имени Андрея Миронова и эстрада. Не став оперной певицей, она все же не забыла совета своего педагога Марии Петровны Максаковой – не стала «зарывать в землю» свой голос. На эстраду от ощущения нереализованности и невостребованности Лариса Голубкина «бежала» еще задолго до ухода из театра.

– Человек должен себя реализовать. И если сам себе не поможешь – никто не поможет… Я ушла на эстраду. Сначала пела одна, потом с Андреем. И это было счастьем, потому что Андрей дал мне школу. У него была какая-то бешеная страсть к работе, просто патологическая, и при этом жесточайшая организованность. Мне очень не хватало уверенности. То есть она у меня была, но в жуткой компании: с трусостью, недоверием к себе и вместе с тем с наглостью какой-то, наглость – это ведь обратная сторона страха. И он меня буквально сломал, в самом хорошем смысле слова, весь этот наворот – капризность мою, нехотение – выполол… Выступая с ним, я видела, как его принимают, и радовалась, что не порчу ему выступления.

Обычно о личной жизни артистов любят посплетничать не только в столице, но и в провинции. О Голубкиной никогда не было ни слухов, ни разговоров, и это при том, что она была женой всеобщего любимца – Андрея Миронова. Она достаточно закрытый человек. О своей личной жизни сказала коротко: ее семья – она сама, семья дочери – Маша Голубкина, Николай Фоменко и двое их детей. После Андрея Миронова замуж больше не вышла. Продолжила жизнь в том направлении, в каком посчитала нужным. Она, конечно, сильная женщина и мудрая: не претендовала на наследство Марии Мироновой, не огрызнулась в ответ на скандальную книгу Татьяны Егоровой.

– Ваш покой не нарушает появление книжек с подробным описанием жизни Андрея Миронова?


– Всех книг я не читаю. Но, Господи, Боже мой, какая прелесть. При живом Андрюше таких книг не появилось бы, как и при живой Марии Владимировне. Это теперь они разболтались. А я молчу. Но не потому, что слаба или сомневаюсь, или знаю, что это действительно так и было. Просто понимаю, что это пустое.

Я знаю, как мы жили с Андреем Александровичем, как он ко мне относился все 13 с лишним лет. Я помню почти каждый день нашей жизни. Знаю, какие у него были трудности. Ни одна женщина об этом и понятия не имеет, даже его мать родная. Не беспокоил он ее по таким «пустякам». И я никогда об этом не скажу никому. Даже если буду умирать в нищете – не напишу! Потому что есть вещи, которые нельзя говорить. И претензий к Андрюше у меня никаких.

Кем был для нее муж и как она жила, можно понять по ее ответам. На вопрос: почему она не вышла замуж? – с легким удивлением отвечает:

– После Андрея – смешно… А мои мечты… Все они остались там – в «той» жизни…

Но это совсем не значит, что, закутавшись во вдовьи одежды, Голубкина отгородилась от всего мира. Она вернулась в театр, и выступает с сольными концертами. Ее давняя любовь – русский романс, и сегодня, пожалуй, никто не умеет так передать философию русского характера, облеченного в музыку и стихи, как это делает Лариса Голубкина.

– Могу смело сказать: сейчас романс у меня смотрится хорошо. Понимаете, я всегда боялась на сцене «нафталина». Конечно, ретро неизбежно пахнет «нафталином», но некоторые исполнители еще усугубляют ситуацию, надевают что-то такое, как будто из старого сундука вытащили. У меня концерт идет с современной подачей, чтобы молодежь шла. Конечно, ритм музыки другой в моде, но слова-то в романсе про любовь, они и сейчас современны.

В России все странно. В Америке есть все музыкальные жанры, а у нас романс забывают. Я знаю современную музыку, группы. Среди них есть разные – и бездарности, и гении. Так и в советское время было – одни пели хорошо, другие слабо, но все-таки сейчас на сцене так много молодых девочек, которые просто переодеваются, а спеть по-настоящему не могут. Мне кажется, у меня это получается...

– Ваша жизнь посвящена только сцене, или вы не чужды и светских развлечений – «тусовок», как сейчас модно говорить?

– Огромное количество тусовок в Москве сейчас просто поражает! И постоянно присутствующая на них этакая «золотая» или «серебряная» молодежь – я даже не знаю, как их обозвать – все время одевается в разные очень красивые и модные «тряпки». Если я свободна от спектакля или концерта, то, естественно, не сижу дома. Я большая любительница светских выходов, поэтому в курсе всего, что происходит. Я бегаю там между этими молодыми людьми – причем одна, потому что людей своего поколения на этих тусовках я не встречаю! Но лично мне все это безумно интересно! Я заметила – неважно, что презентуют: новый диск, картины, часы – это никого не интересует. Все бегут к столу, моментально все с него сметают, а в ответ на мои вопросы говорят: «Мы на еду деньги не тратим – питаемся на тусовках. Таким образом на модную вещь вполне можно что-то скопить!» Это потрясающе! Я вообще больше люблю общаться с молодежью, а не с дамами своего возраста. У нас давно уже сложилась своя постоянная компания: Андрей Малахов – ведущий на ОРТ, я и Света Конеген, которая всегда вызывает у многих противоречивые чувства. Но она очень хорошая и умная, у нее замечательные мозги, она очень образованная и страшно модная – это мне очень нравится! У нас в Москве есть свое место – молодежное кафе, которое открыли друзья Андрея, учившиеся вместе с ним в университете. Молодые, веселые, образованные парни, все там отлично оборудовали, рядом открыли свою школу стилистов. Все мы очень дружим. Недавно я была в Германии – и мне «ударило в голову»: я позвонила оттуда в Москву и сказала: «Андрюша, я приезжаю из Баварии и привожу много-много разных баварских сосисок. Ваше дело – пиво, и мы в этот же день где-нибудь собираемся!» Я прилетела, они меня встретили, и я прямо с трапа самолета с этими сосисками поехала к кому-то из них домой. Мы так хорошо проводим время, причем часто я сама бываю зачинщицей! Мне нравится наша компания, в которой очень здоровая атмосфера без всяких каких-то дурацких отклонений и комплексов, все образованные и культурные люди...

– Какие радости еще себе позволяете?


– Кстати, еще я очень люблю ходить по магазинам, все там пересмотреть. Неважно, куплю что-то или нет. Обожаю разные шмотки, хотя я по гороскопу Рыба и не могу одеваться ярко – это не в моем характере. Но одно время у меня был такой «розовый» период: я скупала и носила все, что розовело. Длилась эта моя «жизнь в розовом свете» ни много, ни мало – десять лет: с 1969 по 1979 год. Сейчас полюбила лиловый, фиолетовый цвета – они мне идут. Я люблю, чтобы было удобно, красиво и качественно. А экстравагантность – не мой стиль.

– В чем, по вашему мнению, заключается вершина актерского мастерства?


– Мне всегда было интересно, как превратиться во что-то такое, что не имеет никакого отношения конкретно к тебе. Это и есть самое сложное, и редко кому удается. Сейчас, например, я играю в пьесе Островского старую женщину, которая по нынешним меркам не такая уж и старая. Очень интересно превратиться в то существо, о котором писал Островский. Публика зачастую не узнает меня, хотя, кроме подмазывания бровей, я ничего особенно в своей внешности не меняю.

– Лариса Ивановна, несмотря на все ваши работы на телевидении, в кино и театре, для миллионов зрителей вы навсегда останетесь Шурочкой Азаровой, этаким сплавом мужского и женского начал. В этой девушке бездна обаяния, кокетства, изящества, и в то же время – мужество, сила воли, я бы сказала, мужской характер…


– Мужской характер? Да нет, я так не думаю…

– Ну, а что для вас мужской характер? Что бы вы пожелали мужчинам?


– Если честно, не люблю я пафосных фраз, да и современные мужчины… Хорошо давайте напишу пожелание…

И размашистым почерком она написала: «Мужчины! Вам здоровья и счастья! Остальное будет. С уважением Л. Голубкина».

Евгений Гинзбург – режиссер, снявший великолепный телебенефис, где блистала актриса, как-то сказал: «В моей жизни было много встреч с замечательными актерами. Лариса Голубкина находится на одном из первых мест. Она не просто замечательная артистка, разноплановая, смелая с прекрасным голосом. Она замечательный человек. В ней нет ничего пижонско-актерского, звездного… Я ее очень люблю…» Ее любят очень многие, и потому она остается негаснущей звездой на небосклоне театра, кино и эстрады. д|л

К. Морозова