Ганн Елена Андреевна

 


История эта случилась на Кавказских водах давно, и многие подробности ее уже забылись. Да и ничем особенным она не привлекла к себе внимания. Мало ли побывало у нас в гостях обладателей громких имен, происходило бурных романов, приключений и даже дуэлей? А наша история проста и обычна: встретились у горячих ключей два человека — он и она.

Имя героини до сих пор мелькает на страницах газет и журналов, короткие заметки о ней появляются, как правило, под рубрикой «Забытые имена», что не совсем справедливо, ибо литературные произведения Елены Андреевны Ган выходят в свет и в наши дни. Родилась она в семье служивого дворянина в 1814 году. Отец ее Андрей Михайлович Фадеев (кстати сказать, кишиневский знакомый А. С. Пушкина) впоследствии сделал приличную карьеру, имел чин тайного советника и занимал пост саратовского гражданского губернатора. Еще больше прославился младший брат Елены — Ростислав Андреевич Фадеев, генерал, военный писатель и яркий публицист. Его книгу «Русское общество в настоящем и будущем (чем нам быть?)» имел в личной библиотеке и внимательно изучал Ф. М. Достоевский. А сестра Елены Екатерина стала матерью знаменитого российского премьер-министра Сергея Юльевича Витте. Да и саму Елену Господь талантами не обделил, что, безусловно, признавали такие великие умы, как В. Г. Белинский и И. С. Тургенев.

Невысокая, хрупкого сложения, с правильными чертами лица; темные волосы, зачесанные назад, открывают высокий лоб. Нет, совсем не красавица, но выразительный взгляд больших черных глаз придает всему облику вид возвышенный и романтичный. Будь это в наши дни, никто, пожалуй, не подошел бы лучше на роль лермонтовской Мери.

Она рано, 16 лет от роду, вышла замуж. Избранником ее стал капитан конной артиллерии Петр Алексеевич Ган, батарея которого беспрестанно кочевала по югу Украины и России. В 1836 году, когда мужа перевели в Петербург, там, в доме своей кузины Е. А. Сушковой, она познакомилась с Лермонтовым, а в картинной галерее случайно встретилась и с Пушкиным. В это время она уже пробует писать. Ее первые литературные творения поддержал опытный журналист и издатель О. И. Сенковский, поместивший в одном из номеров «Библиотеки для чтения» ее первую повесть «Идеал». Долгое время Елена Ган была известна читающей публике под псевдонимом «Зенеида Р-ва», которым были подписаны ее имевшие заметный успех повести «Суд света», «Напрасный дар», «Любонька» и другие. Муж Елены не разделял ее увлечения сочинительством, и отношения их быстро охладели. «Постоянные разъезды, болезни детей, — отмечает биограф, — материальные трудности, которые Ган пыталась преодолеть литературным трудом, подточили ее здоровье». Лето 1837 года писательница провела в Пятигорске, куда приехала вместе с двумя маленькими дочерьми, сестрой Екатериной, матерью и отцом, служившим тогда в Астрахани.

Новых впечатлений было много, да и сезон на водах (или, как тогда говорили, курс) выдался на редкость удачным, а в литературном отношении особенно интересным. Напомним читателю, что лето в Пятигорске провел тогда и Лермонтов, изгнанный царем из гвардии на Кавказ за стихи на смерть Пушкина. Наблюдая нравы «водяного общества», он вынашивал уже замысел своей «Княжны Мери» и свел здесь дружбу с Николаем Майером, изображенным потом в повести под видом загадочного доктора Вернера. Побывал здесь и университетский товарищ Лермонтова — Николай Сатин, поплатившийся ссылкой за свои взгляды. Те же ванны принимали тогда и Белинский, и офицер Отдельного Кавказского корпуса Лев Сергеевич Пушкин, младший брат великого поэта. У Елены разгорелись глаза. Все, что она видела вокруг, давало пищу уму, и в пылком воображении уже начинал складываться сюжет новой повести. Кавказ, прославленный в поэзии Пушкина, цепи снежных гор вдали, освещенные щедрым южным солнцем, а здесь, среди предгорий — новенький, чистенький городок, собравший со всех краев России пеструю толпу жаждущих исцеления.


Светская сцена. Иллюстрация
Д. П. Павлинова к повести
М. Ю. Лермонтова «Княжна Мери»


Содержание повести, задуманной Еленой Ган на водах, было, разумеется, несколько иным, чем у Лермонтова, хотя изображенная ею пятигорская обстановка, ряд описаний и сюжетных ходов невольно заставляют вспомнить страницы «Княжны Мери». Здесь и великолепное общество, проводящее время в пикниках и верховых прогулках, Бештау и Машук, и Ресторация, и пятигорский бульвар с его разноязычной толпой, и Эолова арфа, источники и ванны и, наконец, завязка любовной истории, завершение которой происходит уже в Кисловодске. Причем завершение, которое, как и у Лермонтова, является вовсе не счастливым концом, а решительным разрывом отношений. Некоторые детали совпадают поразительно точно, например, драматическое объяснение героев и поцелуй во время верховой поездки близ Кисловодска, и всем желающим убедиться в этом мы советуем взять в руки повесть Елены Ган «Медальон» и несколько часов провести в приятном и занимательном чтении.

Летом следующего, 1838 года, Елена с матерью и детьми вновь побывала на водах. На этот раз в Пятигорске ее ждала встреча, оставившая в сердце глубокий след. Скажем теперь несколько слов и о герое нашей истории. Звали его Сергей Иванович Кривцов. Родился он в 1802 году в Орловской губернии, в небогатой дворянской семье. Образование получил в московском университетском пансионе, а затем вместе с братом Павлом был отправлен за казенный счет на учебу в Швейцарию, в частный пансион известного педагога Фелленберга. Почти год братья провели и в Париже, приобщаясь к достижениям европейского образования и культуры.

Вернувшись в Россию, Сергей поступил на военную службу и в мае 1825 года состоял уже подпоручиком лейб-гвардии конной артиллерии. Был он высок ростом, крепок сложением, плечист, черные вьющиеся волосы обрамляли широкое красивое лицо. Дух республиканского свободомыслия, почерпнутый в Европе, побудил Сергея вступить в Северное тайное общество, но от участия в декабрьском мятеже судьба его отвела: в конце октября Кривцов уехал в трехмесячный отпуск к родным. Тем не менее, в январе 1826 года он был задержан в Воронеже и с фельдъегерем доставлен в столицу империи. В полицейском досье сохранилось описание внешности арестанта: «Рост два аршина, десять вершков, от роду двадцать пять лет, волосы на голове и бровях темно-русые, бакенбарды такие же, глаза светло-карие, взгляд иногда быстрый, иногда с косиною, лицо смуглое, продолговатое, нос острый с малым горбом, подбородок несколько острый».

В дальнейшем Сергей разделил участь многих своих товарищей-декабристов: заключение в Петропавловскую крепость, кандалы, допросы и — томительное ожидание приговора. Ему ставилось в вину то, он «знал об умысле на цареубийство и принадлежал к тайному обществу с знанием цели». Осужден он был по седьмому разряду, а именно к году каторжных работ с последующим поселением в Сибири. В 1831 году матери Сергея удалось вымолить монаршее снисхождение — перевод сына рядовым в действующие войска Кавказского корпуса. Отвагой и кровью здесь можно было выбить офицерский чин и получить надежду на возвращение к нормальной жизни. Современники не раз отмечали его храбрость в бою, неизменно веселый нрав и твердую веру в свою счастливую звезду.

Служить довелось в Абхазии с ее губительным тогда болотистым климатом, а потом и на Кавказской линии, участвуя в долгих экспедициях и бесконечных схватках с горцами за Кубанью. Воспоминания гвардейского офицера И. фон дер Ховена, повоевавшего в то время на Кавказе, рисуют облик Кривцова-воина, стойко переносящего все тяготы опасной горной службы: «Высокий ростом, плечистый, с черными кудрявыми волосами, с широким лицом и приплюснутым носом, он представлял собою тип чистой славянской расы. Умный в разговоре, приятный в обществе и храбрый в деле, он невольно обращал на себя внимание своих сослуживцев. В делах я имел случай несколько раз прикрывать егерями его два горных единорога, которыми он командовал и с коими он всегда был впереди, а так как опасности, труды и лишения похода сближают людей, то я с ним сошелся и всегда находил отраду в приятной с ним беседе». После шести долгих лет на Кавказе, наглотавшись вдоволь порохового дыма, вымокнув в малярийных болотах и привыкнув к свисту черкесских пуль, только осенью 1837 года Сергей Кривцов был произведен в первый офицерский чин прапорщика. Лето следующего, 1838 года ему довелось провести не в жарких стычках с горцами, а на горячих водах в Пятигорске. Здесь его ждала романтическая встреча с Еленой Ган.

Как и многие, он приехал на воды, чтобы поправить здоровье. Нашел здесь круг друзей-декабристов и гостеприимный дом князя В. С. Голицына, в котором «очень приятно», как сам отмечал в одном из писем, проводил вечера. По-видимому, в этом доме и произошло знакомство Сергея с Еленой, вызвавшей сначала его любопытство, а потом и глубокое восхищение. Любовь? Может быть, да. Об этом теперь трудно судить. Во всяком случае, если любовь, то возвышенную, трепетную, любовь взглядов, улыбок, несмелых намеков, о какой в наше время мы начали, увы, забывать…


«Княжна Мери». Рисунок В. Верещагина.
Печать со стали Ф. А. Брокгауза в Лейпциге


Досуг на водах, как это описано у Лермонтова и самой Ган, составляли неспешные прогулки по бульвару, поездки верхом по живописным окрестностям и даже предрассветные путешествия на вершину Машука. По вечерам играли в карты, исполняли и слушали модные романсы, устраивали в зале Ресторации балы и концерты. Но мишурный блеск, суета и шум такой жизни были чужды им обоим. Елену и Сергея могло подтолкнуть друг к другу одиночество. Одиночество двух живых душ, равно ищущих дружеской опоры и поддержки. То, что трудно высказать словами вслух, гораздо легче излить на бумагу в письме, и общение Сергея и Елены еще долго продолжалось в переписке, уже после отъезда обоих с Кавказских вод.

«Так как общество, в котором я живу, давно уже перестало интересовать меня, — писал Кривцов, едва расставшись с нею, и писал так, как может писать только влюбленный, — то чувства любви и благодарности, словом, все чувства, которые связывают человека с его ближним, сосредоточились или, вернее, уснули в глубине моего сердца; равнодушный к окружающим меня, я холодно проходил через жизнь, неустанно силясь призрачной деятельностью насытить внутреннее пламя, пожиравшее меня… Самое одиночество уже потеряло для меня свою прелесть; человек создан для общества, и горе тому, кто удален от него, но в тысячу раз несчастнее тот, кто одинок среди окружающей его толпы, тогда-то одиночество становится нестерпимо ужасно. Таково было мое положение, когда простое любопытство, вызванное Вашей литературной репутацией, побудило меня искать чести быть Вам представленным…

Велико было мое удивление, когда я увидел Вас! Неизъяснимая прелесть, которой дышит вся Ваша личность, наэлектризовала меня и вывела из того нравственного усыпления, в которое я так давно был погружен. Божественное пламя Вашего взора, усмиряемое нежной чувствительностью и тонкой чуткостью Вашей прекрасной души, подвижность Вашего лица, отражающего малейшие ощущения, — все выдает в Вас женщину, это совершеннейшее существо, венец творения… Таково было первое впечатление, которое Вы произвели на меня; наши дальнейшие отношения только усилили то уважение или, лучше сказать, благоговение, которое я питаю к Вам… Не подозревая, что Вы имели сильное влияние на меня, Вы омолодили мою душу, Вы воскресили во мне любовь к прекрасному; Вы пробудили во мне гордость, почтив меня своим расположением… Узнав Вас, невозможно не предаться Вам сердцем и душою, на жизнь и смерть».

«Я не сумею выразить, как я благодарна Вам за этот знак памяти и доброты, — отвечала Елена. — Если бы после всех утех Кавказа, где счет дням велся по удовольствиям, после родственных ласк и общения с приятным кругом друзей Вас обрекли на одиночество в какой-нибудь африканской пустыне, только тогда Вы могли бы понять мое нынешнее состояние и радость, которую дало мне Ваше письмо. Я была почти счастлива на Кавказе, особенно в Кисловодске; каждый день августа начертан золотыми письменами в книге моего бытия. Ваше письмо воскресило для меня чудесные дни, прожитые мною на Кавказе… Прошу Вас, если я имела счастие оставить в Вас приятное воспоминание, сохраните его…»

Они мечтали встретиться вновь, но судьба навсегда развела их. Отправляясь для лечения в Одессу, Елена писала далекому другу: «Опять перемена в моей жизни, опять новые места, новые люди, опять я в толпе, которая меня не знает, судит и рядит по-своему, — долго ль мне еще скитаться по свету! Знаете ли, Сергей Иванович, мне часто приходит желание поговорить с Вами; Ваш холодный, равнодушный взгляд на все беды исцелял меня, ободрял. Не трудно встретить подобные мысли, но в устах человека, избалованного судьбою, который знает горе понаслышке, эти слова похожи на фрукт, дутый из воску, — не утоляет ни жажды, ни голода. Но Ваше равнодушие и веселая беззаботность внушают отраду… Пишите мне в Одессу, Ваши письма придут мне прямо в руки, я буду вести и там такой уединенный образ жизни; шумный город не изменил моих дум, я всегда, везде все та же; если когда-нибудь увидимся, Вы убедитесь в том. Прощайте…»

Весною 1839 года Кривцов вышел в отставку и навсегда покинул Кавказ. 12 мая он писал родным из Екатеринодара: «Вы, верно, уже знаете о моей отставке… Не знаю, скоро ли я оставлю Кавказ, обещал купить на две батареи лошадей. Я хочу исполнить оное, что, впрочем, задержит меня здесь не более десяти дней, потом мне надо будет съездить в отряд на Черное море, окончить некоторые счеты, проститься с морем и с добрыми людьми. Первое — как добрая мать часто убаюкивало меня на зыбких волнах своих, последние — с радушием приютили изгнанника. Странно, но я никак не думал, чтобы мне было трудно расставаться с Кавказом…»

В дальнейшем Кривцов проживал в своем имении Тимофеевском Орловской губернии. Опала бывшего декабриста длилась до кончины императора Николая, и только с восшествием на престол Александра II с него сняли полицейский надзор и разрешили въезд в столицы. Женился он поздно и, видимо, по любви, но тихое счастье под родным кровом длилось недолго: в 1864 году С. И. Кривцов окончил свои дни в возрасте 62 лет, пережив Елену Ган на 22 года. Наш земляк, ставропольский писатель Виктор Кравченко посвятил ему книгу — «Всюду он был любим», собрав по крупицам много интересных сведений о судьбе декабриста.


Болезни, походная обстановка в воинской части мужа и напряженный писательский труд — все это пагубно отразилось на здоровье Елены. «Мы, как каторжники со связанными руками, должны бежать туда, куда гонят… — писала она Сенковскому. — У меня две почти готовые повести, я надеялась, что успею исправить и послать вам одну из них отсель, но мы здесь в такой тесноте, что и это письмо я пишу в палатке, в 4 часа утра, потому что позже начнется толкотня, шум и до вечера не думай ни за что приниматься».

Увы, дни ее были сочтены. Она умерла в Одессе в возрасте 28 лет, не успев завершить последней начатой повести, как осталась неоконченной и печальная повесть ее жизни. Дар писательницы унаследовали обе ее дочери — Елена Петровна Блаватская, знаменитая основательница теософского общества, и Вера Петровна Желиховская, автор рассказов и повестей для детей, оставившая интересные записки о матери. Произведения Елены Ган переводились на европейские языки; в дореволюционной России дважды выходило собрание ее сочинений. Белинский, высоко оценивший ее творчество, писал в пространной рецензии, вышедшей вскоре после ее кончины: «Мир праху твоему, необыкновенная женщина, жертва богатых даров своей возвышенной натуры. Благодарим тебя за краткую жизнь твою, недаром и не втуне цвела она пышным, благоуханным цветом глубоких чувств и высоких мыслей… В этом цвете — твоя душа, и не будет ей смерти, и будет жива она для всякого, кто захочет насладиться ее ароматом…»

Николай Маркелов