Власюк Валерий Валентинович

 



Заместитель директора обсерватории по БТА, кандидат физико-математических наук,
Валерий Валентинович ВЛАСЮК

БТА — Большой телескоп азимутальный, является родоначальником нового класса оптических инструментов, и все современные крупные телескопы строятся теперь по его образу и подобию. С момента создания в 1974 году и вплоть до начала 90-х БТА был крупнейшим в мире оптическим телескопом-рефлектором.

Оптическое зеркало БТА, изготовленное на Лыткаринском заводе оптического стекла в Подмосковье, при шестиметровом диаметре и массе в 42 тонны собирает в миллион(!) раз больше света, чем человеческий глаз. В сочетании с регистрирующей аппаратурой, чувствительной даже к единичным квантам света, оно позволяет обнаруживать и изучать предельно слабые и далекие объекты Вселенной, разрешать галактики и скопления на отдельные звезды, различать детали в астрономических изображениях, «смазанные» дрожанием земной атмосферы.

Вся забота об этом хозяйстве легла на плечи Валерия Валентиновича Власюка — заместителя директора САО по БТА.

После окончания МГУ в 1987 году он приехал в обсерваторию на стажировку, в лабораторию спектроскопии и фотометрии внегалактических объектов. Через два года стал младшим научным сотрудником. В 1992-м защитил кандидатскую диссертацию и с 1998 года работает в своей нынешней должности. Дело, разумеется, хлопотное — профилактика, текущий ремонт телескопа, финансирование, заключение договоров… О размерах ответственности можно судить хотя бы по тому, что балансовая стоимость БТА составляет 500 млн. рублей, а фактически превышает миллиард.

— Финансирование состоит из двух почти равных частей, — рассказывает Валерий Валентинович. — Половину расходов покрывает Российская академия наук — как академическому институту. Бюджет учитывает количество 420 сотрудников, с поправкой на долю докторов и кандидатов наук. Но у нас очень велика доля вспомогательного, обслуживающего персонала — научных сотрудников всего четверть от общего состава. А норма для Академии наук — примерно 50 процентов. Для нас такой критерий неприемлем, потому что, в отличие от большинства институтов, не имеющих на балансе крупные инструменты, мы обязаны держать для обслуживания БТА грамотных, профессиональных инженеров, хороших рабочих, иначе каждую гайку, каждый болт вынуждены будем заказывать в Ставрополе, Ростове, Санкт-Петербурге. Пока, слава Богу, набрав людей в 70-е годы, научились управляться сами. Такую подготовку получить в России больше негде.

В САО молодой ученый защищает диссертацию через три-четыре года, как и в других научных учреждениях. Но у наших коллег за плечами уникальный багаж — опыт работы на БТА. Таких специалистов за рубежом отрывают, что называется, с руками и ногами. Наши специалисты востребованы и на Гавайских островах, где обосновались два крупнейших в мире американских телескопа, и в Канаде, в других астрономических центрах. Так что мы можем гордиться.

— Но не радоваться: все-таки утечка кадров.


— Безусловно. К счастью, таких случаев не так много. Но беда в том, что их оклады несоизмеримы с нашими.

— Это следствие непродуманных экономических реформ 90-х?


— Обвал мы почувствовали раньше — уже в начале перестройки, когда стало понятно, что в гонке вооружений наша промышленность выдыхается. Зарплаты были мизерные, и уже тогда в эти отрасли перестала приходить молодежь. Проще было зарабатывать торговлей на улице. К станку люди не шли. А нам нужны хорошие станочники, технологи, инженеры. И фактически все легло на плечи старшего поколения, что особенно ощущалось в крупных городах. Так постепенно, но неуклонно и Ленинградское оптико-механическое объединение (ЛОМО), с которым мы тесно сотрудничали, выпустило из рук нити, связывавшие нас с ними. Если до 90-х большинство операций на БТА проводилось ими или с их участием, то потом вместо 20 человек из Питера приезжали трое, а потом и один специалист — и все участие сводилось лишь к моральной поддержке. Чтобы однажды не оказаться у разбитого корыта, нам пришлось всерьез задуматься о будущем.

…Власюк скромно умолчал, что именно с его приходом связана активная перестройка научно-производственной стратегии в обсерватории. Он упрямо доказывал, что ключевыми работами по ремонту, усовершенствованию приборов и т. д. необходимо заниматься сотрудникам БТА, отказавшись от «залетных» специалистов. И такое решение было принято. Оно касалось, прежде всего, реконструкции комплекса телескопов в части компьютеризации системы управления, потому что до этого приходилось, как говорится, есть с чужой руки. Чужие программисты привозили комплексную программу, запускали ее, а как она будет работать — вникать, понимать и по необходимости доводить до ума приходилось местным умельцам. Словом, по инициативе Валерия Валентиновича в 1998 году запустили программу замены, а точнее — поменяли саму идеологию, основные принципы управления телескопом. Раньше все сигналы сводил и контролировал единственный компьютер, но он уже не в состоянии был переварить умножающееся количество информации. Требовалось переходить от централизованной автоматической системы управления к распределенной.

Питерские коллеги пытались отговорить. Но после нелегких переговоров здесь настояли на своем. Практически с тех пор, а если конкретизировать — с приходом Власюка на должность заместителя на БТА начали все делать по-своему. Отныне даже всегда нудный и громоздкий план профилактических работ по ремонту заметно упростился. Понемногу коллектив «дошел» до уровня зарубежного ученого — в том смысле, что здесь нет теперь так называемого «штучного» ремонта, беготни с паяльником. Устройство либо работает, либо оно неисправно, и тогда попросту заменяется необходимый блок.

Еще лет десять назад такая ситуация показалась бы дикой. Но для эксплуатации, для предотвращения возможных сбоев проще и дешевле иметь исправный запасной блок. В прежние времена советский инженер получал такую закалку, что должен был знать все и вся.

— Сейчас мы постепенно от этого уходим, понимая, что система усложняется и невозможно требовать от каждого человека, чтобы он знал буквально все от и до, — поясняет Власюк. — Поэтому есть идеология распределенной системы управления телескопом, где в критических узлах предусмотрены локальные компьютеры, которые замыкают на себя частичное управление инструментом. А дальше транслируют через себя только те данные, которые нужны компьютеру более высокого уровня. Благодаря этому нам удалось отказаться от промышленных компьютеров с немыслимым количеством плат ввода и вывода. Сейчас это не требуется. У нас действует обычный, персональный, купленный в магазине ЭВМ — его, тоже серийная, плата обеспечивает протокол обмена между центральным компьютером и локальными процессорами, установленными в разных узлах телескопа. А изменившаяся в корне концепция управления дает нам возможность развиваться дальше.

…Когда в 98-м вводили должность зама по БТА, предшественник Власюка назывался заместителем по науке. Но требовалось больше внимания к главному «кормильцу» САО — телескопу. Так родилась новая должность — зам по БТА. Но кроме повышенного внимания к телескопу — формально, за Валерием Валентиновичем фактически сохранилась и наука, да еще нередкое и. о. при командировках директора, которое заставило Власюка вникать в организационные проблемы. Наверное, в новой должности таился и хитрый ход, чтобы соблюсти определенные правила приличия, при которых молодому человеку, вчерашнему научному сотруднику вменялось в обязанности руководить маститыми, титулованными учеными.

— С новой должностью спокойная жизнь закончилась?


— Закончилась буквально на второй день, когда я «взошел» на второй этаж и понял, что заниматься придется всем, отстаивая свою точку зрения, потому что по накатанной дорожке далеко не уедешь, она привела бы в тупик проблем.

— А сами вы не дистанцировались в связи с административной работой от личной научной деятельности?


— Конечно, теперь удается сделать намного меньше, чем раньше. Лукавить не стоит. Слишком много времени поглощает административная работа, которая к тому же все больше превращается в канцелярскую. Год от года все больше отчетов, планов…

— Валерий Валентинович, мы невольно отвлекли вас и не договорили об источниках финансирования. Какова его вторая часть?


— Она поступает от Федерального агентства по науке и инновациям. К счастью, БТА всегда был в списке приоритетных научных установок в России. Поэтому вторая часть финансирования — это не поддержка фундаментальной науки или молодых ученых, или научных школ, это именно обеспечение работы самого телескопа. С удовлетворением следует отметить, что это финансирование в последние годы растет. Сейчас утверждена новая целевая программа на развитие науки, но с упором на инновационный аспект, что предполагает отдачу от науки. Но остается ниша и для фундаментальной науки. Москва понимает, что нельзя ориентироваться только на прикладную науку, важно развивать и фундаментальную, тем более там, где для этого есть хороший задел, где есть мировое признание. Учитывая, что наших специалистов и наши инструменты знают в научном мире, мы рассчитываем на серьезную поддержку.

В следующем году планируется создание более 20 центров коллективного пользования уникальными установками в России. А САО изначально планировалась в числе таких центров. Вслух это не афишировалось, но в решении Академии наук было написано: создать обсерваторию для обеспечения работы крупнейших инструментов, доступных всем ученым СССР и зарубежных стран. То есть время для исследования на нашем инструменте может заказать весь земной шар. В мире не так много телескопов, которые пользуются таким спросом, как наш. Тем более что среди крупных зарубежных инструментов немало частных, где не очень церемонятся с коллегами из других стран. А у нас телескоп открытого доступа.

— И как много у вас зарубежных заявок?


— Дальнее зарубежье занимает примерно четверть времени. Как член программного комитета, который определяет судьбу научных заявок, должен сказать, что «заграницу» приходится «резать», как и своих. Предпочтения нет. Исходим только из ценности программы. Ориентируясь хорошо в науке, комитет видит, насколько актуальна та или иная заявка. 10–15 процентов составляют заявки из стран СНГ, прежде всего, с Украины как наиболее мощной астрономической страны Содружества, и Армении, где научные центры работают во многом благодаря поддержке зарубежной армянской диаспоры. Именно благодаря диаспоре, армянские телескопы не оказались «на приколе» в трудные времена. Ведь если телескоп долго не «крутить», начнется диффузия металла и появится опасность, что его не стронуть с места. С помощью эмигрантов телескоп в Армении не остановился и продолжает, теперь уже не без нашей помощи, развиваться.

Хотя наше более плодотворное сотрудничество затрудняется таможней. На днях, отправляя научное оборудование в Армению, пришлось сопровождать его приложением конкретных научных программ, в которых оно будет задействовано. А безвозмездная передача приборов, морально устаревших для нас, но действующих, вообще запрещена. Даже если речь идет о приборах, которые давно себя оправдали и выработали. А покупка импортной аппаратуры — это отдельная песня, сопряженная с немыслимыми трудностями и препонами.

— А какие гранты получают сотрудники САО?


— Основной источник грантов — Российский фонд фундаментальных исследований, направленный на поддержку индивидуальных научных проектов. В таких программах задействованы, как правило, от двух до пяти человек, и не только из САО, могут быть совместные проекты. Заявку может подать любой ученый. Сумма гранта составляет 100–150 тысяч рублей на год, а общая сумма достигает 5–6 миллионов. Для отдельных научных команд это весьма приличное материальное подспорье, потому что полученные средства тратятся конкретно на данную научную задачу. Если деньги, например, перечисляются на БТА и распределяются на топливо, транспорт, мазут, электроэнергию, то здесь — только наука, что позволяет сразу рассчитывать на отдачу.

Второй источник финансирования — международные гранты. Зарубежные фонды предусматривают проекты, в которых научному сотруднику необходимо найти иностранного компаньона для совместной работы. Впрочем, это вполне объяснимо, потому что астрономия становится все более «коллективистской» наукой, где очень трудно работать в одиночку. Ведь для научной работы требуются данные различных телескопов, различных архивов и так далее.

— И как много у вас подобных интернациональных проектов?


— В среднем два-три ежегодно. И суммы на них выделяются более основательные — до 50 тысяч долларов. Но гранты постепенно «усыхают». На Западе нам все чаще намекают, что мы теперь уже сидим на мешках с нефтедолларами и не знаем, куда их потратить. Так что зарубежная поддержка становится все более сдержанной.

— Валерий Валентинович, как часто ваши сотрудники «остепеняются» учеными титулами?


— Темп защиты диссертаций отражает темп притока молодых людей. В последние годы складывается устойчивая традиция: если молодой человек приходит в аспирантуру САО и если он не последний шалопай, то через 3–4 года защищается.

— Не по принципу «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом стать обязан»?


— Нет, нет, нет. Напротив, мы иногда даже сами на себя обижаемся, потому что иным нашим достижением другой институт мог бы гордиться, а у нас на ученом совете оно не проходит. В САО высокая планка, и мы ее стараемся держать. И молодые люди тоже прекрасно понимают, что просто так проскочить и защититься в обсерватории невозможно. Заказные, оплаченные диссертации в фундаментальной науке не приживаются. И с купленным дипломом в САО тоже не попадешь. Хотя бы потому, что всех будущих астрономов мы знаем с первого курса университета, а то и со школьной скамьи. Практика связи с вузами отработана так, что будущих коллег мы ведем все 5–6 студенческих лет. Случается, что кто-то уходит в другие дисциплины. Но «своих», кому интересна астрофизика, мы знаем. Нередко бывают случаи, когда студенты подходят к ученому и говорят: «А мы вас помним. Вы у нас в «Орленке» лекции по астрономии читали». Так что случайных «прохожих» в САО нет.

— Насчет экскурсий и лекций у вас серьезно. Даже на доске приказов указаны фамилии ученых, ответственных за «путешествия» по обсерватории.


— Дело в том, что, наряду с научной работой, экскурсии относятся к одному из уставных видов деятельности САО. Мы обязаны популяризировать науку и занимаемся этим, действительно, всерьез. По-другому не умеем. К тому же знакомство с обсерваторией приобретает как бы обратную связь: налогоплательщики видят воочию плоды наших трудов и испытывают гордость хотя бы за то, что нам удалось все это сохранить. Люди ведь понимают, что в 90-е проще было беспомощно опустить руки и сослаться на безденежье. Мы же стараемся держать марку. А пробуксовываем из-за фактора «двойки».

— Что это за фактор?


— Когда человек приезжает к нам и узнает стартовую сумму, с которой у нас начинают работать, он говорит: «Да я дома, никуда не уезжая, получаю в два раза больше». Вот это и есть фактор «двойки»: не хватает, как минимум, двукратного увеличения зарплаты. Если в жизнь претворятся обещанные правительством планы, то с нашими сотрудниками мы как-то выкарабкаемся хотя бы на среднюю по России зарплату. А вот как быть с техническим персоналом, который составляет у нас три четверти? Профсоюзный комитет САО направил соответствующее письмо премьер-министру. Определенные надежды возлагаем и на Думу РФ. Депутат в парламенте от Карачаево-Черкесии Надежда Сергеевна Максимова часто бывает в САО, хорошо знает наши проблемы. К науке она дышит неровно, пытается помочь. И помогает. А проблем все равно накопилось предостаточно.

— Проблем с техникой, с кадрами, с финансированием?


— В комплексе. Начнем по порядку — с техники. С 1979 года по настоящее время у нас работает второе зеркало. Регулярные процедуры переалюминирования привели к тому, что начинает ухудшаться поверхность полированного слоя. А значит, ухудшаются отражающие способности зеркала. Правда, это мизерные проценты, но мы их чувствуем. И с этим надо бороться. Поэтому принято решение о необходимости переполировать зеркало на Лыткаринском заводе. Специалисты проанализировали ситуацию и пришли к выводу, что у поверхности нашего первого зеркала, которое лежит в запасе у башни, больше отклонений от идеальной формы, но качество стекла лучше. Вот мы и решили именно его отправить в качестве заготовки. Оно вернется к нам переполированным к 2009 году. Здесь, в специальной камере алюминирования, которая есть только у нас, мы его проалюминируем и установим на телескоп.

— Где-то довелось прочитать, что погрешность сопровождения на САО не превышает 0,3 секунды дуги. С чем это можно сравнить?


— Угловая секунда — общепринятая единица измерения у астрономов, но в быту она не применяется. Для примера скажу: чтобы увидеть, скажем, стержень длиной в 1 метр под углом в размере этой самой одной секунды дуги, его нужно отнести от нас на расстояние в 200 километров. Одна угловая секунда — это типичный размер диска звезды, который формируется в атмосфере в хорошую погоду. Диск практически не портится в процессе движения или сопровождения телескопа. А качество сопровождения как раз и составляет те самые 0,3 угловой секунды. Глазом ощутить это просто невозможно.

— Видимо, у вас так же беспрецедентна и точность?


— Шестиметровое колесо, которое фактически крутит телескоп, изготовлено с точностью до 15 микрон. Такой, действительно, беспрецедентной точности добиться, в принципе, можно, но это маленькие детали типа часовых механизмов. А представьте колесо, которое, как и зеркало, имеет шесть метров! И эти допустимые 10–15 микрон позволяют нам реализовать точность наведения и сопровождения и в результате получать снимки предельно слабых объектов.

Человек, начиная с более простых конструкций, всегда стремится к идеалу. Благодаря универсальному прибору для изучения спектров и получения прямых снимков, разработанному в САО под руководством профессора Афанасьева, мы научились получать спектр слабых объектов с такими возможностями, которые достижимы только на больших инструментах. Раньше мы не могли этого делать — не хватало света, эффективность была не очень высокой. Теперь мы вышли на мировые требования по эффективности научных наблюдений. И сейчас мы фактически уступаем лишь по метражу. В остальном, скажем так, у нас научное равенство.


БТА не случайно стал родоначальником группы всех крупных телескопов мира. Именно в его конструкции были заложены те пионерские идеи, которые теперь все воспринимают как данность.

— В чем же было главное отличие БТА?


— В том, что именно на БТА впервые была испробована идея установки на телескопе двух осей — горизонтальной и вертикальной. Во время наблюдения за звездами телескоп движется сразу по двум осям. Даже самый крупный до нас пятиметровый американский телескоп был сделан по классической схеме: ось смотрит в полюс мира и часовым ведением двигали телескоп вслед за звездами. Идея же двух осей не только повысила научную эффективность, но и вообще сделала возможным само строительство БТА. Потому что если бы его делали по старой классической схеме, то БТА весил бы не 600 тонн, как сегодня, а более 1000. Такой монстр просто невозможно было бы собрать и тем более куда-то везти.

После строительства БТА в 75-м последовала продолжительная пауза. Появившийся затем в 93-м американский 10-метровый телескоп, как и все последующие крупные инструменты, был построен по принципу БТА. И уже на моей памяти, года четыре назад, к нам приезжали специалисты Южно-Европейской обсерватории, которые отвечали за проектирование нового крупного телескопа. Первоначально они планировали 100-метровое (!) зеркало, а сейчас, видимо, ограничатся 40-метровым. Так вот они просили снять крышки, чтобы воочию увидеть, как наши узлы работают на БТА. Они, разумеется, не копировали БТА, но убедились, что идея двух осей и введение через компьютер полностью себя оправдали. Таким образом, наш БТА и стал родоначальником крупных азимутальных телескопов. И в ближайшей перспективе иной конструкции не предвидится. Улучшается не монтировка телескопа, а оптика. Наблюдается, например, переход от толстых зеркал к тонким, к гибким, к жидким, к сегментированным, но конструкция сохраняется азимутальная. Лучше не придумаешь. Так что гением наших конструкторов, которые это придумали, и талантом рабочих, которые это сделали, должно и восхищаться и гордиться. А наше достижение заключается в том, что в трудное время реформ нам удалось сохранить обсерваторию как научный центр, удалось не только сохранить инструменты, но и усовершенствовать их, доработать, чтобы выйти на новые рубежи. При этом особо следует подчеркнуть, что все сделано своими руками — и система управления и замена двигателей. Казалось бы, вращение купола — простая механика, где ничего не надо менять. А весит купол 1000 тонн и «катается» по каткам. Врубил рубильник — и вся эта немыслимая масса рванулась с места. В прошлом году мы заменили там электромоторы на современные двигатели, управляемые компьютером, и теперь вращение начинается не с рывка, а с плавного старта — тихо, бесшумно, надежно. И компьютер контролирует, где что происходит, и — кроме того — экономит электроэнергию, что тоже немаловажно, ибо «катать» 1000 тонн означает приличные расходы. А сделано все это, с удовольствием повторюсь, нашими сотрудниками. И теперь БТА улавливает в звездном пространстве самый слабый источник.

…Власюк и сам напоминает некий «блуждающий источник». Его рабочий телефон всегда при нем, где бы он сам ни находился — в кабинете, «на горе» (так астрофизики говорят о наблюдениях на БТА), в поселке… Когда вечером нам удалось наконец засечь Валерия Валентиновича, он только развел руками: «Капканы вы расставили надежно — от интервью не отвертеться».

— У нас, — констатирует в заключение наш собеседник, — работа по наблюдению особенно перспективна. Теоретики могут работать везде, а практики — только здесь. Да еще какие! Самые лучшие. Раньше к нам приезжали иностранные специалисты-астрономы только со своими приборами. К нашей аппаратуре они относились пренебрежительно. Но теперь они восхищаются нашей обсерваторией. БТА активно востребован мировым научным сообществом.

Владимир Князев
Анатолий Красников