Балега Юрий Юрьевич


Крутой серпантин асфальтовой дороги ведет на одну из возвышенностей ущелья Большого Зеленчука. Воздух здесь чист и прозрачен, как вода горного ручья. На десятки километров вокруг – никаких засоряющих атмосферу объектов. Даже самолеты не летают. Вершина горного плато, ее отметка 2 100 метров над уровнем моря, оставляет облака чуть ниже… Здесь, словно на маленьком островке, огражденном от бушующего моря цивилизации величественными горными вершинами, живут не совсем обычные люди. И даже звезды, за которыми они наблюдают в бездонном ночном небе, не такие, какими видим их мы, простые смертные…

Знали ли в интеллигентной семье писателя и школьной учительницы, что их сын – отличник, занимающийся музыкой и живописью, футболом, рыбками и марками, – станет крупным ученым-астрофизиком? Никто из родителей специально не занимался с ним астрономией. И поэтому такими смешными казались в «гуманитарной семье» идеи маленького фантазера насчет далеких галактик и поиска встречи с внеземными мирами и цивилизациями.

«Тот, кто однажды увлекся звездным небом, уже с детства необычный человек. Все астрономы немножко чокнутые, фантазеры, – рассказывает директор Зеленчукской обсерватории Юрий Юрьевич Балега. – Они с пеленок путешествуют в других мирах, по другим галактикам и планетам. Представляете, в детстве ребята хотят стать кто военным, кто летчиком, космонавтом или учителем. А я строил свои телескопчики, какие-то линзы точил, чтобы смотреть потом на Луну, звезды, спутники Юпитера. В 10 классе астрономия казалась самым скучным предметом для меня, ведь я уже с пятого класса был ею увлечен, в университет на кафедру ходил, где можно было работать с телескопом».

Когда Юрий объявил о своем желании поступать на физфак, отец, бывший в то время деканом факультета иностранных языков в университете в небольшом закарпатском городке, поворчал немного, но, скорее, для виду. Не верил – ведь в семье все гуманитарии. И в своем направлении обещал поддержать, если что… Однако не пришлось, потому что университет Юрий окончил с одной только четверкой и остался работать на звездной кафедре, наблюдая за небесными светилами.

Возможно, в поисках своей галактики рискнули однажды с университетским другом посреди зимы сорваться из родного Ужгорода на Кавказ, когда узнали, что там стоит самый большой телескоп в мире.

«Директор Иван Михеевич Копылов прежде, чем принять нас, устроил небольшой спектакль – этакий экзамен по астрофизике. Никто не обещал нам сразу работу на астрономическом отделении. Пришлось года три осваивать технические работы, заниматься всякими температурными исследованиями, климатом, с зеркалом возиться. Но именно это и помогло позже найти свою тему».


Самой звездной своей удачей Юрий Юрьевич считает создание нового направления в астрофизике, которое начинал разрабатывать с коллегами из Франции и Германии. Интерферометрией заинтересовались тогда во всем мире, и здесь, у самого большого телескопа, собирались крупнейшие ученые-астрономы со всех уголков земного шара, чтобы вникнуть в суть новых методов наблюдения за небесными светилами. Не вдаваясь в глубокие научные пояснения, скажем, что новый метод молодого ученого позволял увидеть детали изображения звезд в 50-100 раз четче.

Было это почти 30 лет назад, в 1975 году…Российская академия наук – это маленькое государство в государстве. Основал ее еще царь Петр около трехсот лет назад. Составляют население этой страны 1200 человек – академики и члены-корреспонденты. Для того, чтобы попасть в это сообщество, нужно немало потрудиться на благо единственной царицы этого маленького государства – ее величества Науки. Другие заслуги – общественные, политические, служебные – здесь не ценятся. И когда собирается совет ученых мужей на тайное голосование, чувствуешь себя маленькой песчинкой под микроскопом, настолько пристально и критически изучается каждое твое деяние. «У меня было 250 научных работ к тому времени и новое направление в астрофизике, а я страшно переживал, – вспоминает с улыбкой о том экзамене Юрий Юрьевич. – Конкурс был жесточайший – более десяти человек на это место. 80 крупнейших физиков страны рассматривают поданные заявки, голосуют тайно, судя только по научным достижениям, которые записаны на небольшом листочке белой бумаги. Так в 1997 году я стал членом-корреспондентом Академии наук».

Стыдно признаться, но главный звездочет России всех наград своих перечислить не смог. Есть орден, несколько медалей за заслуги перед республикой и Отечеством, всего «6-10 штук», как он выразился. Есть степень доктора наук, звания члена-корреспондента Российской академии наук, лауреата Государственной премии СССР… Вот так, легко и просто, ложатся на бумагу годы упорного труда, служения своей профессии, выбранной один раз и навсегда. «Физика – тяжелая наука, очень серьезная. Надо каждый день работать как минимум 10 часов для того, чтобы чего-то добиться. Без выходных, без праздников…»

…Каждое утро, наблюдая, как Балега совершает утреннюю пробежку и перевороты на перекладине в школьном дворе, сотрудники делают выводы, какое у директора настроение. В этом маленьком замкнутом пространстве, где многие годы жизнь идет по одному и тому же сценарию, быть руководителем подчас крайне нелегко: нельзя допускать жесткости и несправедливости, нельзя быть невнимательным или просто равнодушным.

«Здесь же каждый человек – это Галактика, отдельный мир, который не дай Бог потревожить. Ученые – как музыканты или художники, их обязательно нужно оценивать, хвалить, а если ругать, то очень тактично. Это не производство, где выпускают кирпичи или металлические заготовки. Наука – очень хрупкий инструмент. Здесь нельзя человека ломать или допускать конфронтацию в коллективе. Им же некуда уходить! Осознавать это тяжело, поэтому приходится иногда и уступать, и принимать ошибки на себя, чтобы сохранить равновесие в этом маленьком мире.

А вообще, в науке у людей звездная болезнь появляется крайне редко. Многие выдающиеся астрофизики, лауреаты Нобелевской премии – очень простые люди. Могут и выпить вместе, и к черту послать, но при этом сделают немало хорошего друг для друга. По крайней мере, заносчивых научное сообщество не потянет никогда, – признался Юрий Юрьевич, – оно их просто уничтожит».

У каждого из ста научных сотрудников обсерватории – этих ста галактик, как выразился их руководитель, – свои насущные и вполне земные проблемы. Сам Юрий Балега когда-то в 1991 году, получив Государственную премию за одну из научных разработок, не смог купить даже пары ботинок на эти деньги. «Вот так и пришлось в Кремле во время фуршета прикрываться от телевизионных камер, потому что пятка выглядывала из порванного ботинка…»

Впоследствии не раз приходилось переживать, когда кто-то из молодых перспективных сотрудников переезжал работать на другое место – на тот же завод, где платят больше. Оно и понятно: двое детей, памперсы дорогие, картошка…

«Средняя зарплата по обсерватории примерно 3700 рублей. Кандидату наук за степень доплачивают 900 рублей. Доктору – 1500. В итоге у некоторых научных сотрудников зарплата может достигать 4500 рублей. У служб инженерных, понятно, меньше. До западного уровня оплаты труда очень далеко. Там стажер, аспирант получает как минимум 2 тыс. долларов. А здесь старший научный сотрудник получает столько же, но за год. Хотя бы двухкратное увеличение зарплат решило бы массу наших проблем. Тогда бы я шел в Таганрогский радиотехнический университет и говорил: «Ребята, идите ко мне делать науку!» На 7 тысяч люди бы шли».


Кольцевая радиоантенна РАТАНа – 600


За год через обсерваторию проходят около ста студентов, аспирантов. Один-два из них остаются, работают с удовольствием. Астрономы, мягко выражаясь, не совсем обычные люди. Ну какой нормальный москвич с блестящим университетским образованием и с московской пропиской поедет на Кавказ? Есть такие! Юрий Юрьевич считает, что тот же мотив двигал им, когда он безусым мальчишкой завоевывал первые ступени своей звездной науки. «Талантливым людям нужно помогать. Но это не та помощь, когда по звонку или какому-то указу пристраиваешь чьего-то сынка. В науке это не пройдет. Тут человек сам себя делает».

Конечно, фундаментальная наука требует огромных материальных затрат. Когда в середине 60-х годов прошлого века создавалась Специальная астрофизическая обсерватория на Кавказе, понадобилось ни много, ни мало 50 миллионов долларов на один только БТА (большой азимутальный телескоп). О нем газеты в 70-х годах писали: «После того, как на Лыткаринском заводе оптического стекла отлили три заготовки для будущего зеркала, их 736 дней обжигали, обрабатывали на специальном станке, в Ленинградском оптико-механическом объединении довели до блеска. На барже доставили в Ростов, и оттуда на машине – в горы. Уже наверху покрыли слоем алюминия 0,0001 миллиметра. Шестиметровое зеркало весит 42 тонны, с оправой – все 80. Вес всех подвижных частей телескопа – 650 тонн. Эта громада вращается вокруг своей оси почти бесшумно – на тончайшей пленке масла толщиной около одной десятой миллиметра».

Помимо всего прочего для работников обсерватории нужно было построить поселок, проложить дорогу, создать инфраструктуру.

Это было в то время, когда Россия пожинала лавры первой космической державы. Ни до, ни после подобных вкладов в развитие наблюдательной наземной астрономии страны не было. Досадно уступать свои рубежи, но уже с 1996 года американцы переплюнули Россию в астрофизике. Сейчас БТА едва попадает в десятку крупнейших телескопов мира. И как ни странно звучит, но из всех угроз, которые существуют сейчас для крупнейшей обсерватории страны, самой реальной может оказаться не землетрясение, не природные катаклизмы, не паразитные засветки от наступающей цивилизации, а простая человеческая забывчивость. То, что ее оставят прозябать и погибать. Запланированная модернизация телескопа обошлась бы в 20 миллионов долларов. Но в мае было решено, что этот проект не будет запущен. Министерства обороны и науки практически отказались от него. «Мы предполагали за 6 лет снять наше зеркало и поставить новое, диаметром 8 метров. Теперь приходится упрощать проект, – вздыхает директор обсерватории, – мы ограничимся переполировкой зеркала. Это работы на 10 лет. От состояния телескопа зависит жизнь всей обсерватории, поэтому нам, как воздух, необходимо переоснащение главного инструмента. Конечно, досадно, что никто ничем не занимается. Я писал всем без исключения – от Гусинского и Потанина до Березовского, когда он был депутатом Госдумы от Карачаево-Черкесии. У всех просил денег не на новый инструмент, а хотя бы на реконструкцию. Ни один даже не ответил. Такое впечатление, что нашим политикам и бизнесменам брошен кличь: грабь, воруй, а дальше – будь, что будет. Причем задача – украсть как можно скорей, больше и циничней».

Наверно, сейчас кому-то покажется непонятным смысл существования в полуразрушенной, измотанной реформами и проблемами стране огромного научного центра, где большая часть исследований – чистая наука. А это значит, что на нее уходят бюджетные деньги без какой-то надежды на возврат. Но в этом-то и особенность фундаментальной науки: никогда нельзя заранее сказать, какая разработка станет продуктивной и когда.

«Сейчас идут споры, – говорит Юрий Юрьевич, – были ли американцы на Луне? Все это чепуха. Были! Этот национальный проект обошелся США в колоссальную сумму – несколько миллиардов долларов. Но он окупился уже двадцатикратно. Потому что были разработаны новые принципы управления, новые компьютерные системы, новые двигатели. Бюджет на развитие астрофизики в этой стране превышает бюджет всей России. Но США готовы и впредь тратить такие деньги и развивать свои технологии».

От астрофизики, как фундаментальной науки, невидимые нити знаний идут ко многим прикладным наукам. За 25 лет до того, как прогремел первый взрыв термоядерной бомбы на Земле, астрофизики, разбираясь с устройством звезды, поняли, почему светит наше Солнце… И прикладники воспользовались этими знаниями. Во благо или во вред – это уже другая проблема.

«Повторю мудрую фразу философа Канта: «Есть всего лишь две ценности в мире: это наш нравственный внутренний закон и звездное небо над головой». Когда смотришь вверх, поневоле начинаешь обращаться к таким крупным понятиям, как Вселенная, Бог, природа вещей, и неизбежно приходишь к философским аспектам астрофизики. Люди – мелкие существа, которые раздуваются от собственной важности и сами не понимают этого.

Представьте себе наш земной шар обычным шариком для бильярда. Он гладко отполирован – ни Эвереста, ни впадин, ни атмосферы, потому что в этих масштабах они не изменят поверхности даже в одной десятой доли миллиметра. И если Земля – это бильярдный шар, то Солнце будет размером с двух-трехметровый мячик, удаленный от нашего шарика на полкилометра. А вокруг – пустое безжизненное пространство. Человечество существует всего лишь несколько миллионов лет, но в масштабах пространства и времени человеческая жизнь – секунда. Вселенные образуются и исчезают, как пузыри в кипящей воде, а мы не видим этого кипения, потому что живем один миг. Когда это поймешь, то становится просто смешно разделять население Земли на русских и украинцев или американцев и арабов, воевать и что-то делить, набивать карманы деньгами, которые не сможешь унести с собой в лучшие миры. Лишь тот, кто способен оторваться от приземленных проблем, политики, картошки, сможет жить в гармонии и быть по-настоящему счастливым».

Оборудование Зеленчукской обсерватории уникально. Кроме большого азимутального телескопа, который установлен на горе на высоте 2100 метров и видит небо в оптических лучах, здесь работает РАТАН-600 (радиоастрономический телескоп Академии наук) – кольцевая радиоантенна диаметром 600 метров, установленная на окраине станицы Зеленчукской.

В Зеленчукской обсерватории, расщепив приходящий свет в спектр, ученые могут получить его специальные характеристики, исследовать химический состав звезд. Здесь видят звезды такими, какими они были миллиарды лет назад, и на таком удалении, что человеческому разуму представить это сразу бывает не под силу. И тем не менее, если вы услышите, что вот на такой-то звезде нашли уран или золото, то совершенно очевидно, что они там есть. Спектральный анализ расщепляемого света позволяет найти линию этого металла за сотни миллионов световых лет от нас, и определить, сколько его на этой звезде. И не только это…

Взгляд астрофизика уничтожает все представления об астрологии, как о науке. Созвездий, как считают в «звездном» городке, кроме как в воображении человека, просто не существует. Просто кто-то когда-то мысленно соединил звезды в проекты, дал им романтичные названия и поверил в это. Красивая сказка – не более.

Труднее с задачей поиска внеземных цивилизаций. Эта проблема больше из разряда филисофских, как считают астрономы, ведь кто может точно сказать, что такое цивилизация? Одно дело – поиск внеземных форм жизни, другое – разума. Нельзя предполагать, что где-то существует точно такая же цивилизация, как на Земле, с такими же атрибутами. Это достаточно серьезная проблема, и к ней нужно подходить скорее философски, чем с позиции точных наук.

«Я убежден, что любой серьезный физик или астроном ощущает присутствие Бога, – говорит Юрий Юрьевич. – Но не того, с бородой. Есть некий высший разум, природа, которая создала этот мир. Бог есть Вселенная, а не тот, который присутствует в культовой вере и разменивается на дешевые фокусы, превращая воду в вино. Самогонный аппарат делает то же самое. Но это же не чудо. Наша жизнь, внутренний мир каждого из нас – это чудо. В этом смысле христианские заповеди – всего лишь принципы, по которым человек может жить наиболее комфортно. Если буквально, то это набор легенд, мифов, моральных требований. И многие служители культа это понимают. Хотя среди них есть люди разные. Как-то пришлось очень интересно пообщаться с Владыкой Феофаном. Умный человек, не догматик, современный, знающий проблемы времени. И с ним можно поспорить. А главное – любит людей. Самое страшное, когда служители культа людей не любят».


Большой азимутальный телескоп


К вопросу о чудесах. В Буково поражает закономерность совпадений. Недалеко от существующей обсерватории стоял когда-то монастырь древней Аланской столицы, есть основания полагать, что отсюда в незапамятные времена вели наблюдения за небесными светилами. Когда в Советском Союзе возник план создать самую крупную в мире обсерваторию, было организовано 15 экспедиций для поиска самой удачной точки: с наилучшим климатом, максимальным количеством хороших ночей, минимумом ветров и дождей. Никто уже точно не может сказать, почему при выборе места остановились именно на Кавказе, но, как теперь считают ученые, место выбрано не очень удачно. Более того, после строительства обсерватории климат вокруг стал ухудшаться. «Вот в этом смысле можно верить, что есть некая сила, которая контролирует ситуацию, что-то не дает нам разглядеть, подсмотреть, – размышляет Балега, – у братьев Стругацких есть книга «Земля до конца света». В ней высказана идея, что природа сопротивляется своему познанию, начинает создавать преграды на пути ученых. И сейчас главной причиной отказа дать нам деньги на реконструкцию телескопа называют неперспективный климат».

***

Астрофизики нас очаровали. От каждого из них, как от служителей культа, исходило очарование причастности к таинству. А из очевидного, есть ли что-нибудь таинственнее звездного неба? Не верящие в астрологию, почти святотатствующие по поводу веры в Богочеловека, они все без исключения производят впечатление людей духовных и верующих, но верующих в каком-то своем, некультовом, звездном масштабе.

Да и сам поселок Буково, как островок цивилизации среди первозданной прелести гор, чем не монастырское астрофизическое поселение? Древняя обсерватория в разрушенной столице древней Алании и современный (пусть и не по последнему слову) телескоп на вершине горного плато рядом, древние христианские храмы и Лик Христа на скале, паломники из разных уголков России и астрофизики мира – все пересеклось на этом сравнительно небольшом (по вселенским масштабам) клочке земли… ¶

З. Петрова
Т. Гущина

 



Директор Специальной астрофизической обсерватории РАН,
доктор физико-математических наук,
член-корреспондент Российской академии наук

Юрий Юрьевич БАЛЕГА

Юбилей — это праздник с итогами. Каковы же основные вехи САО за сорок лет? Каковы самые крупные научные достижения обсерватории и ее азимутального телескопа, ставшего родоначальником нового поколения больших астрономических инструментов во всем мире? Об этом мы говорили с директором САО Российской академии наук Ю. Ю. Балегой. Впрочем, не только об этом. Разговор сам собой вывел на размышления о роли науки в современной России, ее престиже, о государственных приоритетах и о патриотизме.

— ПОЖАЛУЙ, самое главное — это то, что, несмотря на тяжелейшие 90-е годы, когда все распадалось и разваливалось в стране, телескопы САО продолжали работать. Нашими сотрудниками получен ряд результатов, имеющих важнейшее значение для современной астрофизики. Более того, нам удалось сохранить технические направления, которые являются уникальными в стране. Одно из них возглавляет Сергей Маркелов, второе — соруководители Александр Берлин и Николай Нижельский. Эти подразделения делают астрономические приемники, которые мы сейчас поставляем в другие обсерватории страны, в прикладные институты и на экспорт. Недавно подписан серьезный контракт с Китаем на изготовление для их ведущей обсерватории в Пекине новых систем регистрации — мы выиграли мировой тендер, в котором участвовали европейцы и американцы: при близких параметрах наши системы по ценам более привлекательны.

Фактически наши телескопы не останавливались ни на один день, за исключением перерывов на технические работы. Это тоже очень важно. Ведь то, что произошло за 15 лет в институтах, особенно физического профиля, не только в России, но и на просторах СНГ, можно назвать просто катастрофой. Лучшие кадры 30–40-летних ушли за рубеж, а ведь это самый продуктивный возраст: настоящая физика делается именно в эти годы, и многие наши ученые стали лауреатами Нобелевской премии за открытия, которые они сделали, будучи тридцатилетними.

Нам, к счастью, удалось сохранить костяк коллектива.

— Без потерь?


— Потери страшные. Молодежь, которая приходила в 80-е годы и в начале 90-х, ушла, но старые кадры, в основном, остались и делают большую науку. Серьезных научных результатов много. При этом следует учитывать, что САО — это неординарный сплав: с одной стороны — научно-исследовательского института, где мы занимаемся астрофизикой, своими научными темами; с другой стороны — учреждения технического обеспечения наблюдений всех астрономов бывшего Советского Союза. Когда удается сохранять разумное равновесие — все очень хорошо.

Говоря о научных результатах, можно привести десятки работ, которые имеют мировое звучание. Работа Игоря Дмитриевича Караченцева связана с изучением местного объема нашей Вселенной. Это близкие к нам галактики на сравнительно небольших расстояниях — не дальше каких-то 150 миллионов световых лет. В этом объеме И. Д. Караченцев обнаружил большое количество ранее не известных карликовых галактик. Уточнена средняя плотность вещества, что крайне важно для современной физики. Уточнена величина, которая определяет скорость расширения Вселенной. Оказывается, она не постоянна. В астрофизике считается, что после первичного взрыва, который был примерно 13 — 14 миллиардов лет назад, Вселенная расширялась сначала быстро, потом наступило какое-то торможение — примерно в середине возраста, а затем снова началось ускорение.

— А причины?


— Причины прояснятся, когда будет построена детальная теория происхождения и эволюции нашей Вселенной… Лет, думаю, через 25 — 50, а может, и 100.

Сильные работы у нас по ядрам активных галактик и квазарам. В их центре находятся черные дыры с массой в десятки и даже сотни миллионов солнц: они излучают огромное количество энергии, они переменны и нестабильны. Совместно с армянскими астрономами из Бюраканской обсерватории эти работы начинали наши ученые: В. Л. Афанасьев, А. И. Шаповалова, И. Д. Караченцев, А. Н. Буренков, И. П. Костюк и другие. Они накопили на телескопах огромное количество наблюдательного материала, но многие вопросы физики этих объектов остаются неразрешенными и сегодня. Скажем, ясно, что в их ядрах находятся массивные черные дыры. Ясно, что на черную дыру падает вещество с ближайшего окружения. Ясно, что это вещество при падении разогревается до огромных температур и излучает во всем диапазоне спектра, но детальной физической модели пока не существует.


Научная конференция, посвященная 40-летию САО


Третьим я бы назвал результат, связанный с изучением очень далеких квазаров. Квазары — это оголенные ядра галактик на больших расстояниях, которые сравнимы с возрастом Вселенной. Они как бы просвечивают все вещество: свет от далеких квазаров проходит через холодные облака межгалактического газа. В работе, выполненной астрономом САО Владимиром Панчуком совместно с академиком Дмитрием Варшаловичем из Петербургского физтеха, проанализированы многочисленные линии поглощения в спектрах нескольких квазаров. В работе, опубликованной 10 лет назад, им удалось наложить ограничения на возможные изменения одной из фундаментальных физических констант — постоянной тонкой структуры, которая является основным параметром в квантовой электродинамике. Было показано, что в течение 10 миллиардов лет постоянная тонкой структуры не менялась. Для физики этот результат имеет важное значение, так как современные космологические модели предсказывают медленные изменения фундаментальных констант в процессе эволюции. Публикация на эту тему была признана лучшей в России в области физических наук в 1996 году.

— А ваши личные работы, Юрий Юрьевич?


— Они связаны с изучением двойных и кратных звездных систем — большинство звезд в Галактике живет не изолированно, как Солнце, а группами. В частности, недавно нам совместно с американскими и немецкими астрономами удалось оценить массу тройной системы коричневых карликов. Наблюдения велись на трех телескопах — двух зарубежных и на нашем БТА. В ядре каждой звезды обязательно должны протекать термоядерные реакции. Вот как у Солнышка: в ядре при температуре свыше 16 миллионов градусов горит водород. В итоге тепло, которое выделяется в ядре, греет нас с вами, благодаря чему возможна жизнь на Земле. Но большинство звезд вокруг нас более холодные, чем Солнце, и имеют меньшие размеры. Их называют красными карликами, потому что их поверхность относительно «холодная», 3 — 4 тысячи градусов. Масса этих звезд в несколько раз меньше массы Солнца. А есть объекты с еще меньшей массой — коричневые карлики. Это уже не звезды, но и не планеты. Из-за незначительной массы в их ядрах термоядерные реакции невозможны, а температура на поверхности может быть около двух тысяч градусов и ниже. Оказывается, что таких объектов огромное количество, может быть, в десять раз больше, чем обычных звезд. Просто их трудно обнаруживать — они слабо светятся. Эти неудавшиеся звезды, как их еще называют, и есть коричневые карлики. Каждый из них «весит» примерно как 30 — 50 Юпитеров. В масштабах нашей Галактики их суммарная масса невелика — всего лишь 15 процентов от общей массы Галактики, но число их огромно.

Продолжая перечислять наиболее важные работы обсерватории, хочу упомянуть и о подразделении, которое занимается исследованием свойств так называемых магнитных звезд. Некоторые звезды имеют магнитные поля, которые в тысячи раз сильнее магнитного поля Солнца. В подразделении, которым руководит один из опытнейших наших астрономов Юрий Владимирович Глаголевский, открыты сотни новых магнитных звезд. Международные конференции по звездному магнетизму, проводившиеся в САО с участием ведущих астрономов мира, подтвердили высокий авторитет наших ученых в этой области.


На радиотелескопе РАТАН-600 академик Юрий Николаевич Парийский со своей группой тоже приближается к очень важному результату, связанному с изучением флуктуаций реликтового фона. Вселенная в первый отрезок своей жизни была очень горячей и однородно расширяющейся. В дальнейшем в процессе расширения начали образовываться сгустки, которые затем стали галактиками. Сегодня, куда бы мы ни навели телескоп во Вселенной, на какую бы точку на небе ни нацелился радиотелескоп, мы видим, что она не абсолютно холодная, а имеет температуру около трех градусов Кельвина, т. е. минус 270 градусов по Цельсию. Это остатки тепла после первичного взрыва. Температурная картина теплового фона неоднородна: есть места более теплые и более холодные, причем эти флуктуации разнятся всего лишь на миллионную долю градуса. Вот их и надо обнаружить для того, чтобы понять, что было тогда, во время взрыва. По неоднородностям фона мы сможем проверить, какая модель рождения Вселенной является более правильной.

— Те первые три секунды…


— Доли секунды! А вот что было до взрыва, никто не знает, хотя теорий много. Самое распространенное мнение, что таких вселенных тоже множество, они рождаются и исчезают, подобно кипению воды в стакане: появился пузырек и улетучился, а где-то в другом месте появляются другие вселенные. Просто наша жизнь настолько скоротечна, что мы не успеваем заметить перемены в жизни звезды. И для того, чтобы построить основную физическую теорию полей и происхождения Вселенной, нужны эти данные. Радиотелескоп уже много лет сканирует одни и те же полоски неба для того, чтобы накопить слабый сигнал фона и выделить многочисленные точечные радиоисточники. Эта программа крайне важна в связи с предстоящим запуском в 2007 году международного космического аппарата «Планк», который также нацелен на построение карты флуктуаций реликтового фона.

На БТА и на РАТАНе одновременно велись работы по так называемым микроквазарам. Один из них — знаменитый объект SS-433. Это — тесная пара звезд, одна из которых является черной дырой, а вторая — гигантская звезда с протяженной оболочкой. Вещество со звезды падает на черную дыру, сгорает, выбрасывается, как кипящее масло на сковородке. Все это происходит сравнительно недалеко от нас, а объект SS-433 на БТА и в радиодиапазоне на РАТАНе мы наблюдаем почти 20 лет. Эти работы начинал первый директор САО Иван Михеевич Копылов, сейчас продолжает Сергей Фабрика с коллегами из Московского университета.

Валентина Клочкова и Владимир Панчук изучают звезды на самых поздних стадиях существования. Когда звезды умирают, они разбухают до гигантских размеров и потом начинают быстрыми темпами терять вещество со своего внешнего слоя. Выброшенный газ формирует со временем так называемую планетарную туманность вокруг оставшегося ядра звезды. Солнце тоже пойдет по этому пути, на его месте останется маленький белый карлик размером всего в десять тысяч километров — чуть больше нашей Земли. Температура его поверхности будет достигать вначале ста тысяч градусов, а плотность вещества белого карлика превысит миллион тонн в кубическом метре. Белый карлик будет медленно остывать и лет эдак миллиардов через десять превратится в черного карлика. Внешние же слои Солнца быстро улетучатся в просторы космоса, захватив с собой и то вещество, из которого состоим мы с вами… Мы все сгорим и тоже уйдем в космос. А потом где-то из вас, из меня, из всего, что нас окружает на планете, образуются во Вселенной новые звезды, где наши атомы, наши частички будут гореть в топке термоядерных реакций.

— Но это процесс весьма отдаленный…


— Конечно. Вам еще предстоит помучиться на этой Земле. Финальная стадия наступит примерно через четыре миллиарда лет, после того, как у Солнца закончится основное горючее — водород.

— То есть наши души еще несколько раз успеют воплотиться на Земле.


— На Земле мы не перевоплощаемся, мы воплощаемся только во Вселенной. Возраст Солнца — 4,5 или 4,7 миллиарда лет, а возраст нашей Галактики — 12 миллиардов лет. То есть Солнце образовалось не из того первичного вещества, из которого образовалась наша Галактика, а уже включает продукты распада других звезд. Кислород, углерод и прочее, из чего мы состоим, — все это родилось в ядрах первых звезд. Как вы думаете, откуда взялось на Земле железо?

— Не представляю.


— Оно возникло в результате термоядерных реакций в ядрах других звезд. Причем эти звезды имели огромные массы. Они прожили свою короткую жизнь, сгорели, вспыхнули как сверхновые и разбросали свои остатки по Вселенной. А потом из холодных облаков водорода и остатков погибших звезд образовались новые звезды. Если говорить упрощенно, Солнце — звезда не первого поколения. Ведь мы с вами созданы из вещества, частично прошедшего переработку в звездах. Так что атомы, из которых мы состоим, включая и железо, родились в ядрах других звезд, и каждый из нас когда-то был звездой и горел при огромной температуре, более 15 миллионов градусов…

— Ну это поэтический образ…


— Отнюдь нет, это — физика. Мы пришли из звезд, в звезды, возможно, и превратимся. Это реально. И, может быть, в каждом из нас есть атомы, которые когда-то были кирпичиками других живых существ — все что угодно может быть.


— А вы верите в то, что существуют иные цивилизации, другие существа?

— Конечно, это вполне возможно. Жизнь может существовать и в других местах космоса, но с учетом гигантских расстояний и быстротечности жизни цивилизации любые попытки обнаружить другие разумные миры или, что еще невероятнее, установить с ними контакт — дело писателей-фантастов. Возьмите ближайшую после Солнца к нам звезду — Проксиму Центавра. До этого красного карлика свет летит четыре года. Даже самому фантастическому кораблю только в одну сторону до этой звезды лететь тысячи лет. А мы ведь хотим исследовать в поисках разума множество других звезд, на что понадобятся десятки и сотни тысяч лет — за это время цивилизации исчезают! Я уж не говорю о других галактиках — ближайшая к нам из больших спиральных галактик, туманность Андромеды, находится на расстоянии около 2 миллионов световых лет. Кстати, она очень похожа на нашу собственную Галактику — Млечный путь.

— А если чуть-чуть от науки отойти. Вот 20, 30 или 40 лет назад ваша обсерватория была в центре внимания и науки и всего мирового сообщества. Наши астрофизики занимали ведущие позиции по науке в мире.


— Одни из ведущих…

— А после развала страны многое изменилось. Какое место сейчас занимает САО?


— Отступили мы, конечно, существенно. В ту эпоху у нас были выдающиеся астрофизики. Достаточно вспомнить академиков Я. Б. Зельдовича, В. А. Амбарцумяна, В. В. Соболева, В. Л. Гинзбурга, И. С. Шкловского. Астрофизикой занимались многие другие известнейшие ученые. Плюс инструменты, которые на тот период у нас были крупнейшими в мире. Это была совершенно другая эпоха. Я не буду говорить — лучше или хуже, просто — другая. Страна вкладывала в развитие инфраструктуры науки колоссальные средства. Сейчас же наш самый большой телескоп не попадает даже в первую десятку крупнейших научных инструментов.

Второе: все сегодняшние разговоры на высоком уровне о поддержке науки и ученых пока остаются разговорами. Ученые России в условиях неудержимого роста социального неравенства давно стали изгоями общества. Может ли аспирант жить на зарплату в полторы тысячи рублей? Или младший научный сотрудник в самом продуктивном возрасте с окладом в 3,5 тысячи рублей? Можно, правда, выиграть научный грант. Ну наберем пять–шесть тысяч… Вот и получилось, что, к примеру, в Южной Корее — а что значит в современной физике Южная Корея? — работает три астронома, раньше работавшие в САО, а с ними еще один одессит. И ушли они в чужие края со своими семьями в поисках материально более достойной жизни. В униженном социальном положении заключается главная причина небывалого в истории отечественной науки исхода ученых из страны. Наибольшие в количественном отношении потери понесла группа ученых молодого возраста, а их роль в естественных науках является определяющей.


В 2006 году началось реформирование Российской академии наук и других государственных академий, главной целью которого является увеличение зарплаты исследователям за счет «замораживания» средств на модернизацию научного оборудования и привлечение в академическую науку молодежи. И здесь кроются две серьезные опасности, которые могут привести к неудаче реформы. Первая заключается в том, что ученым-естественникам для творческой самореализации нужна современная техническая база. Западные лаборатории несравненно лучше оснащены, а значит, ворота для утечки талантливых молодых исследователей за рубеж останутся по-прежнему открытыми. Во-вторых, в больших институтах, как САО, со сложной экспериментальной базой научные работники составляют меньшинство. У нас их всего четверть от общего числа. А повышение зарплаты инженеров, техников, рабочих, обслуживающего персонала не касается. Значит, социальное неравенство в коллективах, подобных САО, будет экстраполироваться на исследовательский процесс.

Сложно ощущать себя в эпохе мифов. С одной стороны, в стране явно улучшается состояние экономики за счет экспорта нефти и газа. С другой — мы живем в атмосфере мифов и грез. Включите телевизор: по всем основным каналам — тусовки актеров. Не важно — хороших или плохих. Создается ощущение, что, кроме актеров театра, кино и артистов эстрады, в стране больше никого не осталось. Не поймите меня превратно: я уважительно отношусь к профессионалам в актерской среде. Однако когда вездесущая теледива объясняет, как мы должны жить, чем следует, а чем не следует заниматься, это похоже на абсурд. Покажите хоть изредка шахтера, ученого, врача, военного, вглядитесь, что происходит в Красноярске, на Кавказе, Чукотке, Урале, как работают люди, чем живут… В России телевидение всегда было больше, чем просто развлекательно-информационный канал, у нас — это голос сверху, указатель направления. Сегодня мы имеем в качестве телевидения «фабрику грез».

— Говоря вашим астрономическим языком, Москва в нашей стране — это другая галактика?


— Здесь проблема в другом. Бытует мнение, что в России две беды — дураки и дороги. Но, мне кажется, это не так. В России главная проблема совсем другая. Она заключается в том, что наше общество отчуждено от власти, от решения собственных проблем. Мы не чувствуем себя в полной мере хозяевами своей страны, ответственными за ее будущее и настоящее.

— Может, это наследство крепостного права?..


— Отсчет можно вести от любой исторической эпохи. В нашей современной истории это было и при Брежневе и при Ельцине, когда на глазах всего народа происходила никем не регулируемая хищническая приватизация государственного имущества и национальных природных ресурсов.

— От равнодушия?


— Нет, народ наш не равнодушен — он апатичен и пассивен. Это в полной мере касается также науки и образования. Реформаторы из правительства пытаются привить им какую-то западную модель. Почему-то мы должны копировать образ и подобие американского образа жизни, в том числе и в науке, где у нас заслуги — особенные. Ведь у нас же всегда имелись свои высочайшие достижения, признанные всем миром! И школа у нас была прекрасная, особенно в области математики, физики, химии. К нам же со всего мира ездили учиться, и мы этим гордились. А сегодня суммарный бюджет всей Академии наук меньше бюджета крупного американского университета…

— Причем финансирование науки у нас идет именно через академию…


— Фундаментальные исследования финансирует Академия наук. И к ней со стороны высших чиновников все больше претензий: мало, дескать, у нас инноваций. Слово-то какое придумали! Сначала довели до нищенского состояния, когда творческие силы были истощены. Затем предъявили упреки: от вас же нет практического эффекта, вы же не производите газ или нефть, не выплавляете в своих институтах сталь, кому вы нужны! Немаловажно и другое: огромная собственность академии в Москве — сотни зданий в центральной части города. На Ленинском проспекте у нас десяток институтов с большими отведенными территориями. Понятно, что у некоторых слюнки текут.

— Не могу себе представить в такой ситуации руководителя.


— О себе ничего говорить не хочу. Я уже давно, как моторчик, нахожусь в постоянной борьбе. В отличие от западных руководителей, днем и ночью — в борьбе за выживание. У меня есть друг в Германии, директор Института радиоастрономии в Бонне Герд Вайгельт. Он занимается администрированием раз в неделю, по пятницам в течение двух часов: собирается директорский совет, там они расписывают в общих чертах планы, а дальше немецкая машина работает сама по себе, финансирование из центра идет. При этом Герд Вайгельт ворчит, что администрирование съедает у него слишком много времени. И еще он ворчит, что надо было в свое время поехать работать в США — там оснащение научных лабораторий лучше, чем в Германии. Нам бы его проблемы!

— И он продолжает функционировать как ученый...


— И он занимается наукой каждый день. У него большая команда. Здесь же, если я день не занимаюсь жизненными вопросами САО, то через месяц мы это почувствуем — у нас не окажется электроэнергии, мазута, зарплаты, транспорта, телескопы остановятся… Мы должны находиться постоянно в состоянии войны за выживание. Вот в этом проблема России. Мы занимаемся борьбой с собственным аппаратом, который сами же и создаем, с этими грезами, с управляющими и проверяющими организациями, с сотнями, тысячами чиновников, которые плодятся неимоверно, по закону Паркинсона: каждый чиновник должен привлечь на службу еще двоих себе подобных. Вот вам пример. Обсерватория должна в 2006 году заплатить налог на имущество в 28 миллионов рублей. Деньги на эти цели должны были поступить из Минфина РФ в академию, а из академии — нам. Но деньги, естественно, из Минфина вовремя не поступили. Налоговая инспекция, которая является частью того же Минфина, арестовывает наш валютный счет, начисляет пеню за просрочку уплаты налога. Письма из академии в расчет не принимаются. Срываются международные конференции, контракты с зарубежными организациями, покупка иностранных журналов. Кто виноват?

— Не очень юбилейное интервью у нас получается, Юрий Юрьевич. Ведь 40 лет обсерватории — это не только круглая дата, но и повод для государства обратить внимание. Вы получили что-нибудь от государства?


— Нет, не получили. Единственные, кто на нас обратил внимание, это наше местное карачаево-черкесское руководство, был у нас президент республики М. Батдыев. Приятный жест уважения. Но республика дотационная и для САО много сделать не сможет. Когда строили, например, газопровод от Зеленчука до Нижнего Архыза, к нам в поселок (это 25 километров), то по договору республика должна была внести 40 процентов денег, хотя на трассе жителей КЧР в десять раз больше, чем нас в поселке. А в итоге в десять раз больше, чем республика, потратила академия. И люди подключаются к газу на трассе за счет Российской академии наук. Высоковольтные линии, дороги, многоэтажные дома в районе, больницу, здания милиции и пожарной части, детский садик — все это построила Академия наук. Даже очистные сооружения в станице Зеленчукской, которые, кстати, давно вышли из строя, тоже строились Академией наук СССР. Не было бы САО, мало что было бы в Зеленчукском районе вообще.

— А мы в дни юбилея удивлялись: исполнилось 40 лет крупнейшей обсерватории России, а в радиоэфире, на телевидении, в печати — тишина…


— Прессу теперь тоже следует проплачивать… Впрочем, коллективу не до юбилеев. Нам бы сохранить работающими инструменты, потому что телескопы такого масштаба создаются в течение нескольких десятилетий. Если сегодня мы начнем строить новый, то не построим его и за 20 лет. Во-вторых, надо сохранить хоть какую-то преемственность. Это больше всего волнует таких наших ключевых сотрудников, как Афанасьев, Караченцев, Парийский. Это люди, перед которыми надо снять шляпу. Они все немножко ненормальные, потому что отказались от благ цивилизации, хотя могли позволить себе работать в любом университете, институте в столицах, но остались служить науке на периферии страны. А сейчас здоровье уже не позволяет даже подняться на гору — давление скачет, сердце отказывает. Но эти люди продержались. Сейчас бы вот это все кому-то передать. У нас есть несколько ребят: Алексей Моисеев, Дима Кудрявцев, Максим Юшкин, Дима Макаров, Тимур Фатхуллин. Таких бы еще с десяток — и можно считать, что эстафета в надежных руках.

Еще одна серьезная задача — это вхождение в мировую науку. И здесь самый реальный путь — вступление России в так называемую Объединенную европейскую обсерваторию, которая сейчас объединяет 12 европейских стран. Вступительный взнос там определяется бюджетом государства и зависит от валового национального продукта. Для России эксперты определили вступительный взнос в 70 миллионов евро да еще плюс 9 миллионов ежегодно. Деньги колоссальные. Такой вопрос могут решить только два человека в стране, но каким-то образом нам надо туда вступать, потому что своих инструментов в ближайшей перспективе мы уже не построим, и надеяться можно только на участие в какой-либо крупной международной программе.


С января 2007 года Европа начинает строить новый телескоп с зеркалом в 40–50 метров. Стоимость этого инструмента превышает два миллиарда евро. Какая страна самостоятельно потянет такой проект?! В Европе заинтересовались Россией, которая, по их представлениям, безумно богата — по цифрам экспорта газа, нефти…

— Короче говоря, они готовы нас брать?…


— Готовы, хотя пять лет назад об этом и слышать не хотели. Европа готова рассмотреть наше участие, нами подготовлены исходные документы для Правительства РФ, но мы даже боимся их показывать сейчас.

— Боитесь напугать цифрами?


— Боимся… Все-таки сто миллионов евро — это большая сумма для страны. У нас есть группа поддержки в Государственной Думе России в лице депутатов В. С. Катренко, Н. С. Максимовой и других, даже спикер парламента поддержал меня в каких-то письмах. Но это все-таки законодатели. Они пишут, а решают другие. Кстати, я очень высоко ценю деятельность наших депутатов. Наша активная и боевая избранница от Карачаево-Черкесии Надежда Сергеевна Максимова работала продолжительное время на высоких должностях в Минфине РФ, она все знает, в том числе и где деньги лежат… Она во многих вопросах помогает республике.

— Юрий Юрьевич, в обсерватории мы с интересом знакомились с юбилейным стендом САО. Судя по старым фотографиям, у вас в те годы был особый подъем, особое настроение….


— Конечно, мы все были тогда очень молоды и энергичны. И было в стране особое внимание к науке. Тогдашний президент АН СССР академик М. В. Келдыш приезжал к нам неоднократно, так же, как и министр оборонной промышленности СССР Д. Ф. Устинов. А сейчас, кроме руководства республики, никто не приезжает — слишком далеким кажется Кавказ из Москвы.

— Люди не видят будущего?


— Видят, но теперь другое время. Ослабла гражданская солидарность. Члены общества не ощущают сопричастности к национальным целям и идеям. Сейчас — эпоха денег, власть денег. А интеллектуальная элита страны — научные работники, преподаватели вузов, учителя, врачи — пополнили ряды «новых бедных».

— Каковы, на ваш взгляд, должны быть предпосылки в обществе, что должно измениться во имя возрождения науки?


— Общество должно стать по-настоящему богатым. Оно должно почувствовать солидарность в поисках решений острейших проблем, включая и проблему науки и образования. Приведу пример Франции, которую я неплохо знаю, так как провел там годы. Так вот, средний француз чувствует себя ответственным за всю свою страну. Ему до всего есть дело: до проблем крестьянских хозяйств, до цен на бензин, до вырубки лесов, до вопросов образования. Вспомните: когда недавно там что-то случилось с оплатой труда преподавателей в университетах, на улицы вышли не только преподаватели и студенты, но и вся Франция. Потому что люди чувствуют ответственность.

Должно пройти время. Все-таки диалектика есть диалектика: рано или поздно механизмы выявления и выражения интересов гражданского общества должны заработать. Общество не может жить вечно в обстановке некой «гламурности» и подражания чуждым российским условиям моделям. Окрепшее государство восстановит способность отстаивать национальные интересы. Вот тогда и наука понадобится.

— Юрий Юрьевич, с вашим научным авторитетом вы, можно сказать, — человек мира. То есть в другой стране тоже могли бы осесть спокойно. Почему вы этого не делаете?


— Потому что я — солдат, солдат своего дела. Мне поручено… Есть такие люди: им поручено дело, и они не могут его бросить. Такое вот солдатское мировоззрение. Поручена задача — мужчина должен тянуть. Иначе не надо было браться.

Зоя Выхристюк