Нижельский Николай Александрович


Учеными не рождаются. Долгий и тернистый путь к научным открытиям имеет свое далекое Начало — в семье, в школе, в кругу друзей. Поэтому знакомство с известным специалистом редко ограничивается только его профессией: всегда интересны Истоки — семейные, школьные, студенческие…

Заведующий лабораторией радиометрических устройств, кандидат физико-математических наук Николай Александрович Нижельский удивительно добродушный и светлый человек. Он быстро располагает к себе улыбкой — мгновенной, искренней, легко вспыхивающей на лице. Нравится любопытство, которое искрится за стеклами его очков, его доброжелательность и открытость. Нравится молодость, которая сквозит и в его улыбке и в его глазах. При общении с ним почему-то думается, что внук, о котором он говорит с огромной любовью, разговаривает со своим дедом на одном языке, что они прекрасно понимают друг друга. Впрочем, слово «дед» как-то не подходит Николаю Александровичу. Есть люди, возраст которых трудно определить: состояние их души разбавляет прожитые годы волной теплых, добрых воспоминаний.

Николай Нижельский родился на ростовской земле, в небольшом хуторе рядом с городом Сальском. Семья обычная, крестьянская. Отец и мать работали на ферме, воспитывали четверых детей. Николай был самым старшим, поэтому ему приходилось и родителям по хозяйству помогать, и за младшими приглядывать, и уроки делать. Учиться ему нравилось, предметы давались легко, особенно немецкий язык. Очень ему хотелось и говорить и писать на чужом языке как на своем. И когда ему представилась возможность попрактиковаться в немецком, он был счастлив. Но об этом позже.

Говорят, что пристрастия детей часто определяются пристрастиями их педагогов. У Николая был прекрасный учитель физики, который не ограничивался школьной программой, а приносил в класс занимательные задачи, проводил олимпиады, викторины. То ли он разглядел способности своего ученика, то ли сам зародил в нем интерес к физике и математике — не известно. Но только подался Коля после школы, которую окончил с золотой медалью, на физфак Ростовского госуниверситета.

С какой любовью и теплотой Нижельский вспоминает свои студенческие годы! Он, простой деревенский парнишка, с головой погрузился в кипучую жизнь университета, в мир новых знаний, увлечений, открытий. Как молодеют глаза Николая Александровича, когда он вспоминает студенческие капустники и КВН, спортивные баталии между факультетами, стенгазеты, поражавшие своими размерами (по пять метров!) и демократичностью заметок. Он помнит имена почти всех своих преподавателей, авторитет которых с годами для него ничуть не потускнел. Особый трепет испытывает перед бывшим ректором РГУ Юрием Андреевичем Ждановым, личность которого до сих пор стоит в ряду самых ярких фигур двадцатого столетия.

Поступил Нижельский в вуз в 1967-м, через два года после того, как был открыт принцип лазерного излучения. Увлекся физикой, все время проводил на кафедре электроники сверхвысоких частот. Из университета вышел радиофизиком со специальностью «Электроника сверхвысоких частот» (СВЧ).

Потом была армия, два года службы в Германии. На военной кафедре РГУ студентов готовили по специальности «Командир взвода дальней связи (аппаратура уплотнения телефонных каналов)». Когда в фильмах о войне звучит: «Жуков позвонил по ВЧ», это как раз говорится о них. Нижельский служил в должности начальника узла связи дивизии. Отслужив год, получил отпуск и воспользовался им, чтобы жениться.

С Женей они учились в одном университете, но познакомились только на четвертом курсе, когда со студенческим отрядом поехали на строительство Саяно-Шушенской ГЭС. Там он ее и разглядел. Николаю понравился математический склад ума этой симпатичной и веселой девушки, ее замечательные организаторские способности, умение подружить и сблизить людей. Что-то в ней было еще особенное, что заставило Николая выделить Женю из толпы подруг. Он начал за ней ухаживать.

У радиофизиков в то время стипендия была 45 рублей, что по тем временам считалось приличной суммой. Николаю даже на цветы хватало. Приходил он к Жене с букетом под одобрительно-любопытные взгляды соседей по коммуналке. Женя снимала комнату в доме на Большой Садовой. Квартира напоминала «булгаковскую», там можно было встретить массу интересных людей: бывшего владельца пароходства на Дону, красного командира, профессора университета.

Николай и Женя могли сыграть свадьбу сразу после окончания университета и уехать вместе в Германию, тем более что офицерам давали квартиры. Но Жене предстояла работа по распределению (тогда это было обязательным условием, чтобы не потерять диплом), заодно она поступила в аспирантуру. Разлука была недолгой, вскоре появился бравый военный со знакомыми улыбающимися глазами и увез молодую жену в Германию.

Вот где Николаю пригодилось знание иностранного языка. Нижельские оба хорошо говорили по-немецки, поэтому свободно общались с местными жителями. Даже подружились с несколькими семьями и ходили к ним в гости. Тогда это не запрещалось: начало 70-х, время разрядки — ни войн, ни конфликтов.

После увольнения из армии Нижельские уехали в Москву, жили во Фрязино, работали в известном научно-исследовательском институте «Исток». Надеялись через несколько лет получить квартиру. Однако вскоре стало известно о проведении в Москве Летних олимпийских игр. Это означало, что все фонды, лимиты в области замораживаются, а строительные бригады перебрасываются на олимпийские объекты в столице. Перспектива получить жилье отодвинулась еще на пять лет. Нижельские слегка приуныли. И тут от родителей Евгении пришло известие о том, что недалеко от них, в станице Зеленчукской, строится радиотелескоп. Нижельские поразмыслили и поехали в Нижний Архыз, в Буково, как шутит Николай, поближе к тещиным блинам.

С тех пор прошло более 30 лет. Нижельский возглавляет лабораторию радиометрических устройств, его жена, ведущий инженер-программист, работает в соседней лаборатории, занимается обработкой спектральных исследований. Определяет с коллегами лучевые скорости, движение далеких галактик.

У них двое детей — дочь Юля, названная в честь бабушки, окончила в Буково художественную школу и потом Ростовский архитектурный институт. Ее дипломная работа была посвящена реставрации Нижне-Архызского монастыря, чьим полуразрушенным постройкам уже более тысячи лет.

Сын — военный, уже майор, служит на Урале. Его назвали Константином в честь деда. Отец жены в мае 1941-го окончил в Москве военно-ветеринарную академию, был на знаменитом приеме у Сталина, данном им в честь выпускников военных академий. Войну закончил в Германии начальником ветеринарной службы дивизии. Всегда с болью вспоминал, как бросали кавалерию под гусеницы танков, как гибли люди и лошади.

Конечно, Нижельские не думали осесть в этих местах навсегда. Но и не жалеют об этом. Место здесь райское и климат удивительно благоприятный. Дети сотрудников, что учатся в Петербурге или Москве, часто приезжают сюда, не жалеют двух суток на дорогу — скучают по природе, горам, по этому воздуху. Здесь многие увлекаются горами, совершают восхождения, прогулки. Николай Александрович — нет, у него автомобиль перевесил все увлечения. При возможности либо в Ростов к матери съездит — обоих отцов, к сожалению, уже нет в живых, либо к матери жены: она тут рядышком, в станице Исправной. Поможет по хозяйству, так как умеет многое: строить, копать, штукатурить, с сантехникой возиться.

Но главной для него была и остается работа. Об этом и состоялась беседа, содержание которой приводится ниже.


***

— Николай Александрович, попав сюда после Москвы, вы предполагали, что останетесь здесь навсегда?

— Нет, конечно. Хотя нам с женой здесь очень понравилось: природа, коллектив, очень доброжелательная атмосфера. Руководителями были замечательные люди: по «ратановской» науке — Юрий Николаевич Парийский, теперь академик, а по технике — Дмитрий Викторович Корольков, в то время уже доктор наук. Он настолько заражал своим энтузиазмом, что это касалось и экспериментов по аппаратуре, и праздников, и выпуска стенгазет, и многого другого.

— Николай Александрович, расскажите о своем сегодняшнем дне.


— Сейчас я руковожу лабораторией радиометрических устройств. Это приемники очень-очень слабого излучения. Сотовые телефоны и спутниковое телевидение — это те же радиоприемные устройства. Но вот чем отличается радиометрия? Тем, что когда мы говорим, например, о спутниковом телевидении, то о сигнале знаем все. Мы его сами передаем, сами и принимаем. Знаем, как устроена строчная разверстка, как кадровая, как зашифрован цвет, какие там синхроимпульсы. И соотношение «сигнал — шум» велико, поэтому картинка и звук прекрасные. А у нас в радиометрии полезный сигнал — это тоже шум, и проблема состоит в том, что этот полезный сигнал меньше собственных шумов приемного устройства на четыре порядка, то есть в десятки тысяч раз. Поэтому приходится идти на различные хитрости, использовать самое современное оборудование — транзисторы на гетероструктурах (как раз за их открытие академику Алферову и присудили недавно Нобелевскую премию), глубокое охлаждение. Представьте себе: минус 260 градусов! И усиление в десятки миллионов раз по мощности. Когда человек, например, подходит к тому месту, где расположены входы приемных устройств, то все радиометры зашкаливает: излучение от человека в тысячи раз сильнее того, что мы принимаем из космоса.

— Получается, что те сигналы, про которые любят писать фантасты, вылавливаете вы…


— Да, но фантасты в любом сигнале хотят видеть проявление внеземных цивилизаций, а те, кто здесь работает, более осторожны в выводах.

— А сколько времени длятся такие наблюдения? Наверное, долгий процесс?


— Годами, десятками лет. Программ сейчас очень много. Заявки на наблюдательное время в два-три раза превышают реальную возможность. Поэтому выбирают самые интересные и лучшие. Есть специальный программный комитет, который отбирает программы и для БТА и для радиотелескопа. Например, программа Юрия Николаевича Парийского по флуктуациям реликтового фона, Юры Ковалева из Москвы — по переменности квазаров и другие.

— Есть мнение, что наблюдения, которые ведут космонавты на орбите, дают гораздо больше информации, чем многолетние наблюдения с Земли.


— Это вопрос спорный. На 2008 год запланирован запуск в космос международной радиообсерватории «Планк». Замечательный проект! Стоит он более 1,5 миллиарда долларов. В советские времена стоимость научного проекта, связанного с космосом, определялась, в основном, ценой научной аппаратуры. Сейчас же учитывается стоимость использования космодрома, ракеты, топлива, а это, сами понимаете, существенно удорожает проект. А наша страна выделяет на всю астрономию не более 15 миллионов долларов в год. Так что бюджет «Планка» — это как раз наш бюджет за 100 лет. Тем не менее российские ученые уже участвуют в нем.

— Расскажите о проекте «Планк» подробнее.


— Это мощный международный проект, в котором участвуют несколько стран. Он предусматривает наблюдения из космоса и с Земли. У наземного телескопа два важных параметра: во-первых, собирающая площадь. Понятно, что чем она больше, тем более слабый сигнал можно принять. Но важен еще и такой параметр, как разрешение — способность различать (или, как говорят ученые, «разрешать») мелкие детали космического объекта. А для этого нужны большие размеры радиотелескопа. Огромное зеркало в космосе не развернуть. Поэтому увидеть мелкие детали можно только на большом наземном инструменте, как у нас. И РАТАН-600 уже сейчас, за несколько лет до запуска космического радиотелескопа, официально участвует в программе «Планк», мы доказали, что без наблюдений с Земли им не обойтись. Многое зависит и от того, как развиваются инструменты, радиотелескопы… В Германии (мы ездили на Боннский телескоп) работает стометровый параболоид, в Англии — диаметром 130 м, больше построить уже трудно. Поэтому, чтобы получить еще более высокое разрешение, берут сравнительно небольшие зеркала, например 30-метровые или 20-метровые, и разносят их на большое расстояние, на тысячи километров друг от друга. И на такой огромной базе наблюдают один и тот же объект, получая в совокупности очень высокое разрешение, лучше, чем в оптике. Скажем, наблюдая квазар одновременно тремя телескопами в станице Зеленчукской, под Иркутском и на Карельском перешейке, можно даже определить, что эти точки на Земле относительно друг друга смещаются по годам на несколько сантиметров. Кроме того, есть еще мелкие флуктуации, по нескольку миллиметров в год…

— Николай Александрович, давайте вернемся немного назад во времени. Вы застали период, когда государство вкладывало огромные деньги в развитие науки…


— Да, тогда к решению задачи нашего оснащения можно было подключать все существующие министерства, предприятия, научно-исследовательские институты. Например, в 79-м году мы получили и глубокое охлаждение и новую, самую современную аппаратуру.

— А в 1985-м начался всеобщий развал…


— К счастью, у нас был какой-то задел. В годы так называемого застоя многие измерительные приборы и материалы, а также транзисторы, резисторы, конденсаторы — всю эту элементную базу заказывали в огромных количествах на несколько лет вперед. Поэтому самый сложный для страны период мы пережили на этих запасах. С другой стороны, за рубежом шло бурное развитие сотовой связи, которая дала мощный толчок развитию элементной базы чувствительных приемников, передатчиков. То же происходило и в других областях. Мы становились не конкурентоспособны.

— В развале СССР, возможно, есть только один положительный момент — падение железного занавеса, который перекрывал доступ к информации. Сейчас у вас больше возможностей общаться с зарубежными коллегами, быть в курсе последних научных достижений и ведущихся разработок.


— Юрий Николаевич Парийский все время предсказывал бурный рост сотовой связи: «Вот пройдет десять лет — и каждый будет разговаривать с каждым», — говорил он. Мы ему не очень-то верили. Знаете, специалисты, которые связаны с техникой, по сути, немного пессимисты. А Парийский оказался прав, сейчас даже у детей мобильные телефоны. В общем-то, развитие электроники идет экспоненциально, а не линейно. Слава Богу, что в последние годы наша наука, пережив тяжелейшие времена, наконец начинает подниматься. Может, и о людях науки вспомнят. В советское время человек, защитив диссертацию, мог вести вполне обеспеченную жизнь, а в наше время кандидат наук получает надбавку за степень аж в 900 рублей! Сейчас начинают поднимать зарплату научным работникам, но совершенно забывают про инженеров, про рабочих, среди которых есть действительно мастера «золотые руки». Если они уйдут, их вообще некем будет заменить. Молодые специалисты, оканчивая институты, как правило, стараются остаться в Таганроге, Ростове, других крупных городах — там и зарплата повыше и к цивилизации ближе.

— Скажите, так популярная в последние годы практика получения грантов не решает проблему оснащения лабораторий современным оборудованием?


— Увы, нет. Хорошие современные приборы стоят миллионы рублей, а грант на исследование какого-то объекта обходится в среднем в сто тысяч рублей. Получается, вроде бы поддержали грантом и развитие приборной базы науки, а на самом деле здесь есть некое лукавство. С этим, наверное, не только мы сталкиваемся. Вузы поддерживают, но не все, а только лучшие, врачей поддерживают, но не всех, а почему-то только участковых. Так и у нас: научных работников поддерживают, а инженеров — нет…

— Это вносит элемент, скажем, здорового соперничества или, напротив, возникают обиды?


— Если сказать мягко, подобная практика не способствует улучшению микроклимата в коллективе. Хотя трудно говорить, сколько стоит квалифицированный рабочий. Есть в нашем петербургском филиале уникальный специалист Юрий Коновалов. Перенес серьезную операцию на сердце (шунтирование), ему бы поберечь себя, а он никак не угомонится, все ездит по командировкам, работает — загляденье! Если вы помните фильм «Москва слезам не верит», то герой Алексея Баталова — это наш Юрий Николаевич. Мы его иначе и не зовем — только Юрий Николаевич Второй. (Юрий Николаевич Первый — это академик Парийский.) Вот такие люди работают у нас по 30, 40, а иногда и более лет. А по сетке оклад — до трех тысяч рублей!

— Да-а, попробовали бы на такие деньги пожить те, кто в Москве устанавливает нам прожиточный минимум!


— Утешение, что работа увлекательная, интересная, творческая. Она в какой-то мере компенсирует эту несправедливость, по крайней мере, большинство из нас не жалеет об избранной профессии. Впрочем, Россия всегда держалась за счет энтузиастов.

— Человек такой профессии, как у вас, не может руководствоваться слухами или домыслами, рассуждает на основе фактов и научных доказательств… Вы суеверны?


— Нет, хотя, в принципе, чем больше занимаешься наукой, тем лучше понимаешь: мир устроен удивительно, в нем столько загадочного и интересного. Юрий Николаевич Парийский как-то заметил: даже школьники знают такие известные физические константы, как гравитационная постоянная, заряд электрона, масса протона, но никто не знает, почему они именно такие? Измени их на несколько процентов в ту или иную сторону, и даже атом водорода нельзя было бы слепить, не то что сложные углеводороды. Или возьмите воду. Кажется, проще не придумаешь — два атома водорода и один — кислорода. Но насколько это необычное вещество! Максимальную плотность вода имеет при температуре плюс четыре градуса. Это значит, что любой водоем, даже с небольшой глубиной, до дна не промерзает. Пусть снаружи температура опускается до минус тридцати градусов, толща льда появляется только сверху, а внизу лягушки и рыбы спокойно зимуют. Причем лед всегда сверху плавает, а не опускается на дно. При замерзании все вещества сжимаются, только вода расширяется. Вода, замерзая, вытесняет всю грязь. Из любой лужи можно набрать лед, растопить и безбоязненно пить. Вода имеет и самую большую теплоемкость, поэтому мы ее заливаем в радиатор автомобиля, но максимальную теплоемкость вода имеет почему-то как раз при 37° С, спасая человека от перегрева и переохлаждения. Вроде бы общеизвестные вещи, но если вдуматься, кто это все сотворил? Кто так заботливо оберегает жизнь на Земле?

— Николай Александрович, сколько человек работают в вашей лаборатории?


— Шесть человек здесь, в Нижнем Архызе, и еще три — в Петербурге, в Пулково. У нас лаборатория особая, состоящая из двух частей. Это очень удобно, тем более что нет проблем со связью, электронной почтой.


Центральный облучатель РАТАН-600


— То есть вы не чувствуете себя оторванными друг от друга, несмотря на колоссальное расстояние, постоянно контактируете?

— Да, никаких проблем. У нас даже с Киевом сохранились нормальные деловые отношения, несмотря на то, что Украина вдруг стала «оранжевой республикой». Это все политика, конъюнктура, а наука должна быть и вне политики и вне сиюминутных интересов.

— Скажите, а когда на Кавказе начались известные вооруженные конфликты, не было страха, что они приблизятся настолько, что САО придется сворачивать? Страшно, наверное, было?


— Конечно, ведь оказалось, что наша обсерватория, в общем-то, единственная в России такого уровня. Потому что строили телескопы в Грузии, Армении, Туркмении, и после распада Союза мы их потеряли. Каким гениальным провидцем оказался А. Н. Косыгин, который настоял на строительстве большого телескопа именно на территории РСФСР, хотя по астроклиматическим условиям предпочтительнее была Средняя Азия.

— Телескопы, подаренные, таким образом, бывшим республикам, действуют или все погублены?


— В Армении, как известно, очень тяжелое положение, но они сумели сохранить Бюраканскую обсерваторию, за что им честь и хвала. Сейчас им помогают российские ученые, в основном, наши ребята. С Грузией все гораздо сложнее, сами знаете — политика! В Прибалтике осталось очень хорошее зеркало, но не смогли договориться о его использовании, разрушили…

— Россия строит новые телескопы?


— По первоначальному проекту Института прикладной астрономии планировалось строительство пяти крупных зеркал. Три построены, действуют (Зеленчукская, под Петербургом и в Забайкалье), а два — на Украине и в Средней Азии — автоматически отпали. Теперь сохранить бы то, что имеется. Но теперь уже разрабатываются проекты и космических телескопов.

— А в мире таких обсерваторий сколько?


— Много, очень много. В основном, в Европе, Соединенных Штатах, Японии. Развитые страны стараются поддержать науку, понимают ее значение. Наша когда-то самая крупная обсерватория в мире теперь даже в первую десятку не попадает. Оптическая астрономия сотни лет существует. А вот радиоастрономия — наука молодая, активно развивается только последние 50 лет. После войны локационные станции начинали бурно развиваться, а из них уже возникла радиоастрономия.

— У вас аппаратура круглосуточно работает?


— Да. Условия, в общем-то, таковы, что, в отличие от оптики, принимать радиоизлучение можно и днем и ночью. Хотя идеальные условия — это зимняя погода, ясное небо.

— Если применить поэтическое сравнение, можно сказать, что вы слышите шепот космоса?


— Ну были такие первые публикации в печати, где писали, что БТА — это глаз, а РАТАН — ухо, которое слушает Вселенную. Такие сравнения обычно свойственны журналистам — не зря их прозвали «мастерами голубых красот»: нефтяники — добытчики черного золота, хлопкоробы собирают белое золото, свекла — сладкий корень, апатит — камень плодородия. Любите вы броские названия, эффектные сравнения.

— Правда, есть такой грешок. Так все-таки, что вам нашептывает «ухо Вселенной»? Слышно что-нибудь?


— Слышно, но не то. Я вспоминаю, что 30 лет назад в эфире не было помех. В наше время сотовая связь и компьютерные сети работают в тех же диапазонах частот, что и мы. Так что многое приходится фильтровать, для этого есть различные способы. В итоге все равно ощущается потеря чувствительности. Это очень интересно, но, безусловно, и очень трудно. Однако, когда получаешь хорошие результаты, испытываешь огромную радость и удовлетворение.

— Николай Александрович, простите за банальность, у вас есть мечта?


— Пожалуй, мечты — это удел юности…

— И тем не менее...


— Чтобы у детей и внука все в жизни сложилось удачно. И чтобы на науку обратили внимание, а то иногда ощущение, что ты и твоя наука мало кому нужны. Почему, например, у нас так мало нобелевских лауреатов? Не потому, что у нас мало ученых мирового уровня, а еще и потому, что на Западе Россию стараются не замечать. За российскую науку обидно…

— Вы не верите в перемены?


— Несколько раз казалось, что тучи над страной прошли и теперь все будет хорошо. Но... Впрочем, все мы надеемся на лучшее. А как иначе жить?

— Вы считаете себя счастливым человеком?


— Видимо, да. Говорят, счастье, это когда утром хочется на работу, а вечером — домой... У меня именно так и происходит.

— Вы бы ничего не переписали в своей жизни, ничего не поправили?


— Нет. Человек консервативен по природе своей, прикипает к тому, что имеет. Ну, может, какие-то мелкие штрихи добавил бы, не более.

Елена Куджева