Муравьев Александр Васильевич

Переживает каждый хирург. Каждый хирург умирает со своим больным.
Это бессонные ночи, боль в сердце, вся семья чувствует: что-то не то... А если не переживает, то он уже не хирург. У нас таких нет.

Кому не ведомо бремя ответственных решений? Время от времени их приходится принимать каждому. Но есть сферы деятельности, где ответственность особого рода – за жизнь и здоровье людей. К таковой, конечно, относится хирургия.

Беседуя с заведующим отделением колопроктологии второй городской клинической больницы города Ставрополя, доктором медицинских наук, профессором, заслуженным врачом Российской Федерации А. В. МУРАВЬЕВЫМ, мы так или иначе от чисто медицинских тем переходили к другим – темам нравственности и профессионализма, сострадания и духовности.

Однако начал ся наш разговор с проблемы выбора пути в профессии. Прежде всего хотелось узнать, чем определялся выбор сферы медицины, которой посвящена его деятельность на протяжении уже довольно долгого времени. Ведь, согласитесь, она, эта сфера, лежит вдали от широкого общественного интереса. Больше того, говорить о ней в обществе считается неудобным...

– Александр Васильевич, почему ваш профессиональный интерес и дело жизни связаны с колопроктологией – сферой медицины, занимающейся болезнями тонкого кишечника и прямой кишки?

– Это отчасти случайность, отчасти – закономерность. Вообще, когда я шел в медицинский институт, то хотел стать хирургом. Мой учитель по хирургии, а позже – научный руководитель, профессор Виктор Евгеньевич Смирнов проработал хирургом, занимался колопроктологией, раком прямой кишки – это тема его докторской диссертации. К нам направляли разных больных, приходилось делать и проктологические операции. И тут приходит путевка в институт проктологии, тогда он, собственно, еще и не институтом был, а лабораторией. Желающих не находилось, а я поехал. Это было в 1975 году. Мне понравилось там. По возвращении начал внедрять некоторые методики, с которыми там познакомился и освоил. В 1977 году мы перешли в эту больницу. У нас было хирургическое отделение с урологическими койками. Мы решили его перепрофилировать, сделать проктологическим. Мои кандидатская и докторская диссертации были посвящены колопроктологии.
У нас в отделении работают достаточно подготовленные кадры: вот я – доктор наук, у меня три кандидата.

– В отделении висит плакат с символическим заголовком: «Тайная боль миллионов». Это о геморрое. Тайная – из-за специфики заболевания или из-за нашей общей культурной и медицинской безграмотности?

– Это только из-за культурной и медицинской безграмотности. Это болезнь, от которой страдает все население земного шара. Я не утрирую. Как только человек стал на две ноги, так у него появился геморрой. А еще наш образ питания... Но в таких запущенных формах геморрой встречается, пожалуй, только у нас. Во всем мире операциям подвергается 10-15 процентов больных, а у нас приходится оперировать 90 процентов больных с геморроем – из-за запущенности. Стесняются обратиться, нет пропаганды по профилактике этой болезни, а болеет ею, повторюсь, 100 процентов населения.

Мне довелось работать в Африке. Могу отметить, что африканцы питаются, в основном, растительной пищей, поэтому у них меньше людей болеют геморроем. У них редко встречается рак прямой кишки. Из-за образа питания. Они мало едят мяса, копченостей вообще не едят.
Число заболеваний толстой кишки растет. Если раньше на сто тысяч человек заболевало сто, то сегодня каждый двадцатый американец болеет раком толстой кишки. Такая же тенденция и в Европе. Это заболевание выходит на первое место среди онкологических.

– Вы сегодня – профессор, заслуженный врач, известный хирург. Так ведь было не всегда. Как начинался ваш путь в профессию?

– Школу я закончил в селе Изобильном. В первый год в мединститут не поступил. Считаю, по своей самоуверенности. Тогда три экзамена сдавали. Для мальчиков были привилегии: можно было три «тройки» получить – и ты уже студент. Я получил «пять» по химии, «четыре» по физике, а по сочинению схватил «пару». Потому что мне некогда было писать это сочинение: моя любимая девушка тоже сдавала экзамен. Я очень переживал за нее. У нее был очень упорный характер – она три года подряд поступала. Но поступила. Потом мы поженились. Она сейчас тоже профессор, заслуженный врач России, педиатр, закончила ординатуру и аспирантуру, в больнице работала по этой же специальности. Единственная из советских специалистов, работавших в Алжире, была награждена алжирской медалью. Она там добилась больших успехов в лечении менингитов. Сейчас работает заместителем главы города Ставрополя.

Закончив институт, я три года отработал хирургом. А Виктор Евгеньевич Смирнов защитил докторскую диссертацию и предложил мне заняться наукой. Я поступил в аспирантуру, а по ее окончании защитил кандидатскую диссертацию. Не очень хотел писать докторскую. Жена кандидатскую защитила позже меня, а докторскую – раньше. Она и настояла продолжать научную работу. Последний ее довод был такой: «Внук вырастет и будет знать: бабушка – профессор, а дедушка – нет. Тебе не стыдно?» И я тут же взялся за докторскую и в течение года закончил эту работу. Потом организовывал отделение, которым сейчас заведую.

У нас хороший контакт с институтом колопроктологии. Руководители института были у нас, видели объем проводимой нами работы, остались довольны и организацией, и оснащением отделения. Я стал членом редакционного совета журнала «Колопроктология». Российская ассоциация колопроктологов в будущем году намерена здесь, в Ставрополе, провести свой пленум. Это оценка нашей работы.

– Общеизвестно, что врачами не рождаются, но шанс стать врачом у всех разный. По какому принципу вы подбираете людей в свое отделение?

– Не могу сказать, что я предпринимал какие-то особые усилия для формирования коллектива – он сам сложился. Сейчас я бы подошел к этому по-другому. Мы делали его из того, что было. Но я сработался с этим коллективом, у нас полное взаимопонимание. Считаю, что вылепили один из лучших медицинских коллективов в крае.

– Кажется, врач и писатель Валерий Вересаев сказал, что опыт настоящего врача неизбежно проходит чередой горьких ошибок. За ошибки в хирургии люди расплачиваются здоровьем, а иногда и жизнью. Но вот как их пережить, где взять силу и веру, чтобы идти этим путем дальше?

– Ошибки бывают у всех, даже у великих. Их допускают от незнания, от недопонимания, от скрытости процесса. Никто ведь не может сказать, что постиг все.

Переживает каждый хирург. Каждый хирург умирает со своим больным. Это бессонные ночи, боль в сердце; вся семья чувствует: что-то не то... А если не переживает, то он уже не хирург. У нас таких нет.

– Вы не культивируете монополизм на знания и опыт в профессиональной сфере. Не боитесь молодых, честолюбивых коллег?

– Нет, не боюсь. Так сложилось, что у нас в отделении я один в возрасте, а все доктора – молодые. Мне, наоборот, обидно, если доктора медленно растут. Каждые две недели я провожу семинар по той или иной теме. Я заставляю читать периодическую, специальную литературу. И таким образом они растут – вначале теоретически, а потом и практически. Я делаю в отделении примерно 25 процентов операций. Остальное – мои сотрудники. Стараюсь, чтобы лечащий врач оперировал. Если надо – помогу.

– Очень часто больным после операции говорят, что случай был очень тяжелым, страху нагоняют, а вы так не делаете. Почему?

– Так говорят те, кто не уверен в себе. На всякий случай: «А вдруг осложнение? А я ведь предупреждал!..» Может быть, в этом причина? Не могу категорически это утверждать.

– У вас в отделении все хирурги – мужчины. Это случайность, дискриминация по половому признаку, или вы считаете, что у хирургии должно быть мужское лицо?

– Нет, это не случайно. Мне предлагали хирургов-женщин. Не хочу сказать о них ничего плохого. Я знаю одну выдающуюся женщину-хирурга. Но у нее сильный мужской характер. Таких мало. Не женская эта профессия. Здесь тяжелый физический труд. Шесть, восемь часов простоять в одной позе – это непросто. Я и девушкам-студенткам говорю: выберите себе достойную профессию, чтобы вы вовремя пришли домой, чтобы вы занимались детьми и не думали при этом, что у вас умирает тяжелый больной.

– Вы – человек верующий?

– Не могу сказать, что выполняю все церковные ритуалы, регулярно посещаю церковь. Молюсь перед тяжелой операцией. Но есть определенные ритуалы, которые сам себе придумал в надежде, что во время операции все произойдет так, как было в предыдущем случае, когда я не забыл выпить чай, оделся в ту одежду, в которой мне «везет». Когда я был аспирантом, мне приходилось делать очень сложные и тяжелые операции – по восемь часов. Я очень волновался и даже боялся, что не справлюсь. И вольно или невольно складывалась система примет, обычаев, ритуалов, которым я следую. И потом, мы ведь воспитывались в атеистическом обществе. Но есть у меня знакомые – образцы для подражания, глубоко верующие люди. Вот, например, отец Иоанн Знаменский, настоятель Свято-Никольского храма в Кисловодске. Мы с ним в приятельских отношениях. Душой я, конечно, верующий человек.

– Вы больше всех проводите время в операционной по сравнению со своими коллегами. Кроме операционной есть еще преподавательская практика, наука. А как насчет времени для души? Если такое выпадает, что вы делаете?

– Я люблю охоту, рыбалку. К сожалению, меньше удается читать неспециальную литературу. Дело в том, что у меня статическая работа. И когда мы приезжаем на дачу, жена старается на природе отдохнуть, почитать, а я – покопаться в земле, подвигаться. Это для меня отдых. Охота, дача, рыбалка позволяют отдохнуть душевно и физически.

– В хирургии, да, наверное, и в медицине вообще, есть две крайности: либо цинизм, либо совершенно истерзанное сердце. Как вы находите в этом золотую середину и хирургов этому учите?

– Что касается инфарктов, то тут трудно чему-то научить. А насчет цинизма – я слежу за этим строго. Был у нас один такой доктор, но мы с ним быстро расстались. Никто силой нас сюда не звал. Никто не заставлял нас быть хирургами. Мы сами выбрали это дело. Поэтому цинизм здесь неуместен. Ведь в семье как? Что бы мы не говорили, но как ты сам относишься к окружающим, так и дети твои будут относиться к тебе. Так и здесь – как я отношусь к своим больным, так, глядя на меня, и мои молодые коллеги относятся. Если я замечаю что-то, что мне не нравится в отношении врача к больному, то сразу это корректирую. Но никогда не скажу коллеге: «Ты сильно не страдай!..» Ведь каждый человек переживает по-разному.

– Среди врачей вашего отделения есть представители врачебных династий. Они оказались здесь в силу корпоративной солидарности, то ли выходцы из медицинской среды более предрасположены к этой работе?

– Из медицинских семей у нас всего трое сотрудников. Это мой сын, Дмитрий Оверченко и Роман Журавель. Мой сын начинал в этой больнице, потом ушел в ординатуру. После ее окончания он захотел в большую хирургию. Ушел в онкологию. Был ассистентом на кафедре, а потом попросил взять его в нашу больницу. Я отказывался, считал, что с него, как с сына, я не смогу требовать наравне с остальными. Но потом согласился, и могу сказать, что я им доволен, он меня не подводит.

– Нравственные параметры врача, факторы, влияющие на его работоспособность, настроение: семья, образ жизни, интеллект, спортивная форма... В какой мере это составляет предмет вашей заботы?

– К сожалению, я уже не занимаюсь спортом так, как мои молодые коллеги. По пятницам они ходят в бассейн, в спортзал, играют в баскетбол. В силу моего возраста я не рискую ходить с ними, потому что, может быть, мне будет стыдно перед ними. Хотя в юности я занимался штангой, в волейбол играл и играю. Но уже физически с ними я сравниться не могу, а выглядеть слабее не хочется. А выезды на природу – всем отделением. Не исключая и медсестер. Хотя я слежу, чтобы это не переросло в панибратство. Если буду замечать что-то подобное, придется принимать меры. Но пока этого нет.

– Муравьев – фамилия в России известная. Вы не из «тех» Муравьевых? Расскажите о своих корнях, о семье.

– Родом я из Изобильного. К счастью, моя мама жива, недавно ей исполнилось 93 года. Нас четыре брата и две сестры. К сожалению, один брат погиб в армии, а одна сестра недавно умерла. Когда мы собираемся все вместе со своими семьями, то нас набирается довольно много. Живут все хорошо. Отец был простым рабочим. Мама занималась детьми, домом. Отец прожил тяжелую жизнь, во время войны попал в плен во время Крымской операции. Пять лет в Чехословакии работал в шахтах. В 61 год он умер, очень мало прожил. Я тогда еще только в институт поступил, на третьем курсе учился. Он так и не увидел, что из нас, младших, получилось. Мама живет с сестрой в том же доме, где мы все родились и жили. Вот такая простая семья. Как говорится, мы интеллигенты в первом поколении.

– Кем вы хотели быть в детстве?

– Офицером, летчиком. Но со здоровьем было не очень: хлипкий, маленький вес. А потом у нас на улице поселился хирург. Это был такой авторитет!.. Я тогда и решил, что тоже буду хирургом. В моем желании меня поддерживала будущая жена. А мама не хотела, говорила: «Зачем тебе, Саша, на доктора учиться? У тебя же такое слабое сердце, оно же разорвется! Иди лучше в институт, где на директоров учат». Она думала, что есть такие институты. Сердце у меня никогда не болело, но мама считала, что я слишком жалостливый, и оно у меня не выдержит.

– Когда гневаетесь, что вы делаете?

– Да ничего, сяду тут, в кабинете, и думаю: «Ну, попадитесь вы мне!» Но если меня вывести – а это бывает крайне редко, за всю жизнь, может быть, два, три раза, – я могу выйти из себя, сказать что-то нехорошее.

– Как вы для себя определяете счастье?

– Для меня счастье делится на две половинки: счастье моей работы и счастье моей семьи. Идеал – когда утром хочется идти на работу, а вечером – идти домой. Это просто обо мне.

– Благодарность пациента – вопрос неоднозначный. Как вы относитесь к неблагодарности или короткой памяти?


– То, что не сказали «спасибо», не обидно. Но бывает так, что попадает в отделение руководитель предприятия, спрашивает, что нужно для больницы. Обещает помочь, а потом, после выписки, не отвечает на звонки. Вот это обидно. По-моему, это просто не по-мужски.

– В вашей практике наверняка были моменты профессиональных побед, которые для пациентов неочевидны, а для вас, как врача, существенны. Расскажите об этом.


– Сейчас будем выписывать одну больную. Она перенесла четыре тяжелейших операции. Операции прошли на редкость успешно. Это в душе вызывает подъем: все-таки, что-то мы можем. Таких случаев, к счастью, немало.

– Ваша супруга – человек в городе известный: комсомол, партийная, общественная работа, сейчас она – вице-мэр. Не исключаю, что какое-то время вас представляли всего лишь как мужа Муравьевой. Сейчас положение несколько изменилось?

– Да, сейчас мы идем параллельно.

– Как вы переживали положение мужа известной женщины?

– Да никак. У меня по этому поводу никаких комплексов не было. Существует круг людей, которые в свое время вместе работали, росли по службе. Кто-то сегодня занимает должности в правительстве края, кто-то – в аппарате полпреда Президента, кто-то остался практикующим врачом, но у нас по-прежнему остались дружеские взаимоотношения.

– Благополучная семья, прекрасный сын, дивный внук, степени, звания, известность, профессиональная состоятельность... К чему еще стремитесь?

– У супруги голубая мечта – иметь свой дом. Мы ведь выросли в селе. Не знаю, как ее воплотить в жизнь, это сегодня очень трудно. Ну, и, конечно, свет в окне – это внук. Мне кажется, что он – самый красивый, самый умный, самый хороший. Иногда такие перлы выдает... По телевизору смотрим: Третьяк с внуком на льду, мальчишка хорошо стоит на коньках, бегает. Я говорю: «Видишь, Саша, он твой ровесник, а уже как на коньках катается! А ты только трехколесный велосипед освоил». А он отвечает: «Конечно, дед водит его на каток! Водил бы ты меня все время в операционную, я бы уже операции делал». Мы ему тут же сшили халат, провели по операционной. А потом он говорит: «Дед, нас пятеро врачей в семье: Баля (это сокращение – от «баба Валя»), ты, папа, мама и я». «Наверное, хочешь быть профессором, как дедушка?» «Нет, – говорит, – хочу быть самым главным, как Баля».

– Как зависть коллег переживаете? Наверняка, это есть...

– Есть. Иногда выплескиваются такие эмоции… Я переживаю очень. Хотя это – не моя проблема, а их.¶

Зоя ПЕТРОВА
Геннадий СТЕПАНОВ