Мингалиев Марат Габдулович



Заместитель директора
обсерватории по РАТАН-600,
доктор физико-математических наук

Марат Габдуллович МИНГАЛИЕВ

— Марат Габдуллович, известно, что РАТАН-600 уникален. Расскажите, какие наблюдения проводятся на радиотелескопе, чем этот инструмент привлекателен для исследователей?


— Задача радиотелескопа так же, как и телескопа оптического, — это регистрация электромагнитного излучения. Единственное отличие от оптической астрономии — это длина волны, или частота излучения. Наша длина волны намного больше, чем в оптическом диапазоне. Если оптический диапазон — это доли микрона, то мы работаем в сантиметровом, дециметровом и метровом диапазонах. Микрон от метра отличается в миллион раз. Соответственно, требования к инструментам в радиоастрономии иные, хотя задача та же: собрать в одну точку падающие на всю поверхность Земли электромагнитные излучения. Чем больше размер телескопа, тем выше собирающая поверхность, тем лучше его качество. Задача простая, как гвоздь, решают ее параболические зеркала. Хотите наблюдать более слабые, более далекие объекты — сделайте параболоид большого размера. Но оказывается, это не всегда помогает, потому что под действием собственного веса конструкция, как говорят, «плывет», а требования к ее точности довольно жесткие. Максимальное отклонение реальной поверхности от расчетной не должно быть больше одной двадцатой рабочей длины волны. Если мы хотим работать в диапазоне 10 миллиметров, то огромная, в сотни метров конструкция должна иметь точность не меньше полумиллиметра. Цельная конструкция в сотни метров и более для производства не подходит, и начинают придумывать методы получения большой собирающей поверхности и разрешающей силы. Разрешение — это способность видеть раздельно два разных предмета. Если мы начнем удалять две точки от наблюдателя, сохраняя линейное расстояние между ними, то угловое расстояние уменьшается, значит, в какой-то момент они сольются в одно изображение. Разрешающая сила тоже определяется линейным размером: чем больше диаметр зеркала, тем лучше разрешающая сила. Правда, в оптическом диапазоне это не работает по другим соображениям. Уже метровый телескоп имеет предельно разрешающую силу с поверхности Земли. Если размер больше — шесть метров или десять, возникает проблема, связанная с флуктуациями в атмосфере. А в радиодиапазоне таких ограничений нет, и чем больше размер зеркала, тем лучше разрешающая сила. Итак, метровым зеркалом достигается разрешение примерно в одну десятую угловой секунды. Длина волны в радиодиапазоне отличается примерно в десять в шестой степени раз. И чтобы иметь такое же разрешение, как в оптике, нужен размер в десять в шестой степени раз больше — тысячу километров. Но это проблема тоже разрешима: инженеры — народ изобретательный.

Получение высокой разрешающей силы в действительности достаточно интересно решено на телескопе РАТАН-600. Главное зеркало разделено на отдельные отражающие элементы, и при проведении наблюдений каждое маленькое зеркальце ставится таким образом, чтобы излучение, отраженное от него, падало на вторичное зеркало. Предмет нашего интереса может двигаться, и наклон зеркала мы меняем в той же фокусировке. Вот таким образом на телескопе РАТАН-600 реализовано стремление астрономов к получению большой разрешающей силы. Естественно, эта комбинация — задача линейного программирования, когда пытаются оптимизировать набор параметров, которые одновременно не оптимизируются. В этот перечень параметров входят еще и деньги, естественно.

Телескоп по возрасту уже достаточно старый: его тридцатилетие мы отметили еще в прошлом году. Появляется новое поколение телескопов, а с ними и жесткая конкуренция. Мы вынуждены искать задачи, в которых являемся лучшими. Важно найти свою нишу, важна кооперация между разными телескопами.

— Почему так необходимо наблюдение на многих обсерваториях, на многих частотных диапазонах?


— На примере из бытовых вещей я иллюстрирую это таким образом. Если вам дали стакан с некой жидкостью, то чем больше органов чувств вы используете, выясняя ее свойства, тем более адекватно можете описать эту жидкость. То же самое и у нас: чем больше используется данных, тем более точны наши представления о предмете. Астрономия демонстрирует нам много примеров, когда есть вещи, которые может определять только оптическая астрономия. Допустим, радиоастрономия не может мерить так называемое красное смещение, но, с другой стороны, радиоастрономия получает такую информацию, которая недоступна в оптике. К примеру, все мы знаем, что наша Галактика — это спиральная галактика, но данные для этого были получены только радиометодом. В 50-е, когда астрономия бурно развивалась, существовали программы полетов к Венере. Первые полеты были безуспешными. И благодаря исследованиям радиоастрономов, удалось своевременно предупредить соответствующие ведомства, что там ожидаются очень высокие температуры и давление, т. к. именно только радиоволны несут информацию с глубинных слоев атмосферы Венеры. То есть комбинация наблюдений во многих диапазонах, и в частности в радиодиапазоне, дает нам адекватную картину мира.


Впереди планеты всей

— И в чем же вы первые на сегодняшний день?

— Ну немножечко истории. Одним из значимых результатов в первые годы работы телескопа было исследование спутников Юпитера. Тех, которые еще Галилей обнаружил. Сложность их наблюдения связана с тем, что они очень маленькие по сравнению с Юпитером и очень близки к нему. Яркое излучение Юпитера «забивает» их. И вот как раз наши возможности — высокая разрешающая сила, чувствительность, способность разделять излучение — позволили проиллюстрировать излучение от двух самых маленьких спутников — Европа и Ио.

— Когда это было?


— В 1975–1977 годах… Но мало иметь высокую чувствительность, нужно еще иметь высокий динамический диапазон. Допустим, была обнаружена так называемая радиогрануляция. Вы, может быть, знаете, что на Солнце поверхность имеет неравномерную яркость, там есть некие ячейки: с поверхности идут восходящие потоки, они более горячие, а на границах между ними температура минимальная. Такое же явление есть и в радио. Вот на фоне температуры порядка шести тысяч градусов мы могли определить детали на поверхности Солнца с температурой в единицы градусов Кельвина.

Другой параметр — высокая разрешающая сила — эксплуатируется в исследованиях космического микроволнового фонового излучения (реликтового излучения).

Существует много проектов в мире, преимущественно они связаны с космическими аппаратами. Это очень дорогостоящие тяжелые эксперименты, но у них есть один недостаток — малая разрешающая сила телескопов, которые выводят на орбиту. Они размером около метра, а разрешающая сила, как мы уже говорили, определяется линейным размером.

Еще одна задача, для решения которой эксплуатируется качество радиотелескопа РАТАН-600, — получение высокого углового разрешения. Конструктивная особенность нашего телескопа — это возможность получения так называемого мгновенного спектра, то есть возможность проведения наблюдений одновременно во многих частотах наблюдаемого объекта. Для чего это нужно? Допустим, вы наблюдаете объект, излучение которого может быть переменным — по разным причинам. Если вы пытаетесь исследовать переменный объект на материале наблюдений, полученном в разные временные эпохи, то можете получить ошибочную физическую картину, потому что в разные эпохи на разных частотах объект мог проявлять себя. Кроме того, при высокой точности измерений на отдельных телескопах в них могут отмечаться так называемые систематические ошибки. Преимущество получения мгновенных спектров довольно широко используется при исследовании так называемых активных ядер Галактики, внегалактических объектов. Возможность измерений мгновенных спектров позволяет также разделять причины переменности: влияние ли это среды, или особенности самого объекта, или так называемое линзирование объекта. Разные причины имеют разные механизмы, и они проявляются по-разному на разных частотах. Уникальные возможности получения мгновенных спектров очень успешно использовались в планетных исследованиях. Сейчас, к сожалению, мы по ряду соображений отошли от этих исследований, но эпизодически еще продолжаем вклиниваться в программы исследования планет Солнечной системы. Ближайший к нам объект — это Луна, и по нему в свое время были получены очень интересные данные. В радиодиапазоне мы можем получать информацию о составе поверхностных слоев лунного грунта.

Естественно, преимущества, которые были заложены в нашем радиотелескопе, эксплуатируются при исследовании галактических объектов, так называемых микроквазаров.

Участвуем мы и в программах исследования Солнца. Наш радиотелескоп имеет достаточно хорошее разрешение, но разглядывать ярчайшие детали в активных областях Солнца его не хватает. Эти наблюдения ведет специальная система, которая работает в США. Но благодаря высокому разрешению их приборов, они видят ярчайшие точки, а все остальное — нет. С другой стороны, наблюдательная частотная база, к примеру, на приборах в Индии начинается примерно там, где кончается наша: РАТАН-600 достаточно хорошо работает в диапазоне от одного до пятидесяти сантиметров, а их аппараты — с 30–50 сантиметров до метровых волн. Понятно, что нужна кооперация. Естественно, мы участвуем во многих международных проектах, связанных с поддержкой космических наблюдений. А в исследованиях Солнца мы можем даже не сомневаться, что по некоторым параметрам наше первенство надолго обеспечено благодаря тому, что в этот телескоп были изначально заложены такие конструктивные решения, которых не будет даже на ныне создаваемом американском инструменте. Да и мы, естественно, не сидим на месте, совершенствуем аппаратуру, методы наблюдений. Приемная система, которая у нас существует, уникальна. Могу сказать, что в советские времена, в начале 80-х, наш приемник вообще был самым лучшим в мире.

— Почему именно здесь, в Карачаево-Черкесии, было выбрано место для размещения РАТАН-600? Для оптического телескопа все понятно: чистота атмосферы, близость высокогорья… Но для радиотелескопа эти факторы ведь не настолько существенны.


— Исследовалось 13 площадок на территории бывшего Советского Союза, от самых западных до самых восточных окраин. Опять же, основные астрономические требования — это должна быть наиболее южная точка, где видна большая часть неба. Естественно, необходимо, чтобы местность была достаточно сухой и желательно повыше над уровнем моря. Хотя в первые годы становления радиоастрономии утверждалось, что это всепогодная наука, но в некоторой части диапазона — менее десяти сантиметров — чувствительность приемных систем зависит от столба воды. Далее, учитывая конструкцию этого телескопа, должно быть достаточно большое ровное место и достаточно сейсмоустойчивая зона. Естественно, как и в оптической астрономии, мы стремимся располагать наши объекты подальше от цивилизации. Это связано с помехами от деятельности человека: наши приемники весьма чувствительны, поэтому мы располагаем их подальше от промышленных центров. С другой стороны, чтобы строить такие огромные, гигантские конструкции, должна быть хорошая, развитая промышленная инфраструктура, хорошие дороги. Вот опять возвращаюсь к тому, о чем уже упоминал, — к задаче линейного программирования. Учитывая множество параметров, оптимальным оказалось это место. В 1966 году было принято решение о строительстве оптического телескопа, и естественным образом, анализируя многие места, сошлись на том, что именно здесь нужен центр наземной наблюдательной астрономии. Это было очень правильное решение. Благодаря ему Россия по-прежнему в числе передовых стран в области наблюдательной астрономии, даже несмотря на то, что многие десятилетия больших вливаний в науку не было. А то, что мы имели в свое время за пределами России, в результате развала СССР оказалось за границей и практически утрачено. Вот такая история с географией.

Этот проект разработали и реализовали ученые пулковской школы астрономии и радиоастрономии. У нас в стране традиции в радиофизике, радиоастрономии были всегда сильны, и потом, когда был построен телескоп, здесь собрались и собираются по сей день специалисты со всей России. Специалистов в нашу обсерваторию поставляли и поставляют ведущие вузы Европейской части России — Московский, Казанский, Питерский университеты, Питерский политех — старейший вуз по радиофизике и радиотехнике. Ну и, естественно, на Юге России это Ростовский университет, Таганрогский политех, тоже известный своими традициями. Работаем и с местными вузами — Ставропольским, Черкесским, Карачаевским госуниверситетами, потому что выманить выпускников из городов-миллионников очень тяжело, и здесь начинают работать не только финансовые соображения. Зарплата, которую платим мы, не сильно отличается от той, которую платят в крупных городах. Да, до перехода на работу по пилотной программе у наших сотрудников зарплаты были совсем маленькие. У молодого специалиста она не превышала 1400–1600 рублей. Но мы стараемся добывать деньги дополнительно, участвуя в программах по линии Академии наук, Российского фонда фундаментальных исследований, Министерства науки и образования, Федерального агентства по науке и инновациям, получаем международные гранты. Кстати, мы помогаем молодым специалистам с жильем, семейным стараемся предоставить квартиры, места в общежитии. Конечно, у нас нет ночных клубов и прочей атрибутики, присущей большим городам, поэтому наши специалисты должны больше любить горы, чем эти шумные тусовки. Вот и стараемся находить сотрудников, которых больше бы тянуло сюда. Я, например, всегда стараюсь приехавшим на РАТАН студентам в течение первого же дня показать то, что у нас есть на расстоянии вытянутой руки.


Вдали от шума городского

— Расскажите, пожалуйста, о том, что предшествовало началу вашей работы здесь, на РАТАН-600.


— Я приехал сюда 6 августа 1975 года, а работаю с 8 августа. Формально телескоп РАТАН-600 сдан в 1977 году, но первый свет, как принято говорить в астрономии, телескоп увидел 12 июля 1974 года. К моему приходу, естественно, не так много было произведено наблюдений, даже еще не все кольцо было достроено.

Знаете, так вышло, что и астрономию-то в школе я не слушал. Я жил в Ульяновской области в деревне на сто дворов, ходил в школу в соседнее село. Так получилось, что полгода в десятом классе у нас не было преподавателя физики, поэтому второе полугодие было не до астрономии: новому преподавателю надо было нагонять программу по физике.

Я поступил на физический факультет в Казанский университет, на радиофизику. После второго курса, когда нас распределили по специальностям, я пошел на кафедру радиоастрономии. На четвертом курсе на зимние каникулы я приехал домой, а моя сестра-десятиклассница вернулась из Ленинграда и мне все уши прожужжала: «Ах, Ленинград! Ах, Ленинград!» Сразу же после каникул у нас должно было быть распределение на преддипломную практику. Я учился достаточно хорошо, право выбора было у меня, и из возможных вариантов я остановился на Пулковской обсерватории. В то время была выработана очень хорошая система пополнения научных кадров, которая сохранилась далеко не повсюду. Вот я полгода находился в Пулковской обсерватории на преддипломной практике. Потом съездил в университет, отчитался. Вторые полгода — работа над дипломом. Фактически весь учебный год я провел в научном учреждении. И по завершении моей преддипломной практики, а это как раз был 1974 год, я приехал в университет с персональным вызовом от филиала нашей обсерватории в Пулково. И, соответственно, я в Пулково уже писал диплом по РАТАН-600 и естественным образом встроился в рабочую атмосферу, приехав сюда.

Это очень хорошая практика, и мы стараемся ее поддерживать: 100–120 студентов в год проходят через нашу обсерваторию — от недельных ознакомительных визитов до выполнения дипломных работ. Это дает фору в последующей работе. Ведь бывают ситуации: молодой человек из хорошего вуза, с хорошим дипломом, первый раз появляется на работе. И все вроде бы хорошо, но вот не лежит у него душа к предмету исследований, либо просто место жительства не нравится: он житель миллионного города, а тут — оторванность от всего мира. Это потеря темпа для обеих сторон: для молодого человека, для нас. Поэтому мы с удовольствием работаем с университетами, изучаем студентов в надежде на то, что такое просеивание принесет результат.

— Вы сами подтвердили: Карачаево-Черкесия вдали от больших городов, и приехать сюда на работу — это, наверное, на многие годы сознательно отдалиться от цивилизации. Нет ли у вас такого чувства, что, выбрав когда-то очень давно свою профессию, ваши коллеги, да и вы стали заложниками ситуации до конца жизни?


— Нет. Потому что всегда есть возможность все изменить. Хотя, конечно, особенно в советское время, варианты переезда были тяжелы, но, во-первых, меня не манят большие города. Я сам родом из деревни, и для меня это оптимально. Потом, любимая работа — то, чего я не могу делать в больших городах. С другой стороны, большие города мне доступны. Я когда-то начинал здесь старшим лаборантом, прошел все ступени. Даже работая простым научным сотрудником, я имел возможность ездить на конференции, видеть людей, страну. Потом открылось немножко окошечко, и с трудом, царапаясь, продираясь через эти щели, мы попадали за рубеж, видели другие страны.

Ну, естественно, супруга слегка тяготится. Но это потому, что у нее специальность совсем другая: она — инженер-строитель, после окончания университета работала в проектном институте в Казани, красивом миллионном городе с богатой историей, была руководителем группы. А потом мы приехали сюда. Проблемы, конечно, есть, но если бы они были существенными, мы бы их уже давно разрешили. Наши дети уже окончили школу и университеты, но хоть и обитают в Москве, остаются патриотами своей малой родины. Здесь масса преимуществ, которых лишены жители города. У нас в Казани живет младшая сестра моей жены, а ее ребенка, который ходит в шестой класс, по очереди, кто может из семьи, водят в одну школу, вторую, третью. А здесь все есть на одном небольшом пятачке. Школа хоть и маленькая, но имеет достаточно хороший спортзал, много кружков, музыкальная школа, художественная школа. А если говорить об экологии, воспитании детей, это преимущество несказанное. Ну и, конечно, спокойствие и безопасность.

Хотя много есть и того, чего мы не добираем. Правда, в применении ко мне, и это не совсем так. Когда я был моложе, то бывал в театрах больше, чем москвичи или ленинградцы: живя в большом городе, это все откладываешь «на потом», а если ты из провинции попадаешь в большой город на несколько суток, то стараешься успеть все сразу: в театры, музеи…

— Вы упомянули, что учились в Ленинграде. Вы любите этот город?


— Очень! Знаете, когда я прибыл в Пулковскую обсерваторию, то там в главном здании целый год курс лекций по западноевропейскому искусству читали сотрудники Эрмитажа, демонстрируя великолепные слайды. Я взял абонемент. Лекции были по средам, а в четверг я шел в Ленинградский университет, который был еще на Васильевском острове, слушать лекции по физике плазмы и радиоизлучению Солнца. Они занимали полдня, а остальное время проводил в Эрмитаже. Изучал его не на бегу, а методично. До сих пор помню, какая экспозиция где находится. В Питер я влюблен…


Ориентиры и приоритеты

— Недавние 90-е годы были очень сложные для всех россиян, а для науки — тем более. Как правило, когда все меньше и меньше финансирование, любое предприятие или бизнес-структура как будто съеживается, их покидают, прежде всего, самые высококвалифицированные специалисты, которые востребованы и всегда находят себе место под солнцем. Остаются самые невостребованные, и на этом фирма гибнет. У обсерватории наверняка были трудные времена. Не было желания бросить все, уехать?


— Было, и не один раз. И заманчивые приглашения были. Однажды готов был уехать на работу за рубеж на потрясающих условиях, но… Я просто прикинул: пройдут три года, вернусь в иную страну, в иной мир. А там я не выживу — другой менталитет. Просто абсолютно другой. Я, помню, был на конференции в Англии. Вечером, после заседаний, тоже в таком замкнутом месте, как наше, мы сидим с английскими коллегами в баре, продолжаем разговоры о том, как тяжела жизнь в Советском Союзе… У меня в кармане — 15 рублей, разменянных по курсу 60 копеек за доллар (25 долларов). Они все дружно встают, идут, пьют пиво, а ты сидишь с тем, что взял… У нас бы никогда такого не было, чтобы, обсудив тяжелое финансовое положение, я и мои приятели встали и принесли себе пиво, а вы сидели бы и кофейную гущу, оставленную еще с обеда, пальцем разводили. Это не жадность, у них просто так принято. Но мы такими уже никогда не станем. Отчасти и воспитание наше сыграло роль: «Да, надо туда, где сегодня лучше, а кто будет здесь все поднимать? Кто? Дядя придет?..»

— Наверное, уже можно говорить, что эти тяжелые времена миновали? Или проблемы остались?


— В чем-то стало легче по сравнению с 90-ми, но какие-то проблемы еще остаются актуальными. В мире наблюдается научная кооперация даже у достаточно зажиточных, богатых стран. Стоимость оборудования становится такой, что непосильна даже развитым государствам. Очень жаль, что понимания важности развития фундаментальной науки в высших эшелонах власти прибавилось не намного по сравнению с тем, что было полтора десятка лет назад. Приведу небольшой пример. Допустим, реализуется некий международный научный проект, и раз в полгода собирают консультантов, чтобы оценить сделанное и наметить планы дальнейших работ. Идет мозговой штурм. Эти мероприятия называют workshop — мастерская. Наши западные коллеги согласны приглашать на такие мероприятия россиян, но при этом говорят: «Вы хоть расходы на командирование для участия в этой встрече оплачивайте, и мы будем считать вас участниками проекта». Но даже на это у страны не хватает средств.

Я верю, искренне верю, что когда-то настанет время, и у нас будет нормальная экономика, будет нормально финансироваться наука, но откуда мы будем брать специалистов? Идет вымывание ученых из отечественной науки и за рубеж и в промышленность. Вы знаете, первая волна компьютеризации на серьезном уровне в Карачаево-Черкесии прошла благодаря обсерватории. В банковские структуры многие специалисты пришли отсюда. Из нашей обсерватории очень многие работают в Мексике. Потому что в этой стране вдруг поняли, что надо наукой заниматься. Выделяются деньги, их осваивают, а работать на современных инструментах некому. В Южной Корее трудятся двое или трое молодых, которые пришли к нам из вуза.

У нас с Казанским университетом очень тесные связи, и сейчас примерно десятка три выпускников здесь работают. Это не просто выпускники, а инженеры высокой квалификации, научные сотрудники. Они к нам приходят после первого, второго курсов, осваиваются в обсерватории, потом защищают диссертации. А это двоякий интерес — личное благосостояние и возможность работать на более современном инструменте. Мы понимаем: может случиться так, что наше поколение будет уходить, а кто же придет нам на смену?..

— А национальные проекты?


— Во-первых, наука не вошла в число приоритетных национальных проектов. Во-вторых, к сожалению, некоторые из них у меня вызывают больше вопросов, чем удовлетворения, потому что, к примеру, игрища с образованием очень опасны. Я имел достаточно плотное отношение к школьному образованию. В старые времена мы в год проводили здесь четыре школы: на каждые каникулы принимали детей из Карачаево-Черкесии, Ставропольского края. На закате советской системы мы с помощью Евгения Павловича Велихова проводили несколько лет подряд советско-американские обменные лагеря: по 25 детей из Советского Союза и 25 американцев. Так мы познакомились с американскими учителями. А в 1989 году в декабре, под Рождество, проходила конференция, обсуждались результаты этих обменных школ. Участникам предоставили анализ образовательной системы в Штатах, СССР и Китае. В Китае она повторяла нашу. Авторы отмечали преимущество некоторых направлений в советской образовательной системе, прежде всего — непрерывность обучения естественным наукам, творческий характер обучения, мышления, сдачи экзаменов. Сегодня же нам преподносят американские наработки, от которых сами американцы не в восторге: ЕГЭ, тестовость. Скажем, что это за ЕГЭ по физике: на листе бумаги — вопросы и набор вариантов для ответов… Это начетничество какое-то, а должен быть творческий подход к решению задач. Я отчасти разочарован. Слава Богу, мои дети проскочили, обучались по советской системе образования.

Или другой пример. Европа строила для своей южной обсерватории восьмиметровые оптические телескопы, и одна болванка осталась лишней. Мы готовы были, не меняя всю инфраструктуру, купить эту болванку, отполировать в России, обновить наш телескоп. Но денег на это не нашли.


Закалка

— Марат Габдуллович, чтобы рожденному в маленькой деревеньке достигнуть таких звездных высот, нужен характер. Кто и что его сформировали?

— У меня был очень хороший пример — мои родители. У них была тяжелая судьба. К началу войны они пришли с тем, что мать окончила пять классов, а отец — семь. Так на двоих двенадцать классов у них и осталось. Началась война, они пошли в колхоз. В начале 44-го отца — ему было 16 с половиной лет — призвали в армию. Учебку прошел, ему дали звание сержанта, а к тому времени понимали, что этих мальчишек надо беречь, и он уже туда, на Восток, на завершение попал. А мать моя, колхозница, всю жизнь вырабатывала столько, что на зависть всем. Ее участок в поле всегда отличался: там чисто, ухожено… Они, конечно, многое дали.

Мне с учителями повезло. Они были хорошими людьми. Очень нравилась физика. А еще я довольно плотно интересовался историей так называемых южнорусских степей. Это связано и с моим происхождением — я по национальности татарин, и с тем, что я появился на свет в тех местах.

С седьмого класса работал в колхозе на общих основаниях. Естественно, когда поменьше был, помогал родителям по хозяйству. После девятого класса на комбайне работал. Конечно, сильные впечатления вызвал у меня выход во внешний мир: в 1967 году я попал в «Артек».

Вот таким образом все и формировалось. Родители заложили понимание, что дело, за которое взялся, надо делать качественно, чтобы люди не могли тебя попрекать.

— На нашей памяти всегда противопоставляли науку и религию. Как вы относитесь к вере?


— Я не воинствующий атеист, а ученый-прагматик. У меня была верующая бабушка. Но что она слышала про ислам? Варианты толкований. Я интересуюсь мировыми религиями, считаю, что это культурное наследие народов Земли, которые ввиду недостаточности информации пытались объяснить окружающий мир доступными средствами. Я с большим уважением отношусь к любой религии, не признаю только крайние ее толкования.

Вера моей бабушки была на бытовом уровне. Для необразованного населения она играла очень важную роль. В деревне было все строго, соблюдались обычаи, обряды. Это не во всем плохо. Потому что когда начала рушиться эта система воспитания, не стало запретов… Ну вы представляете, в глухой татарской деревушке алкоголички появились!..

— Вы так спортивно выглядите, наверняка дружите со спортом…


— Еще в школе я занимался лыжами, уже в девятом классе бегал на первенство Поволжья в своей возрастной группе. А в университете два моих приятеля из группы занимались альпинизмом и меня сманивали: «Марат, давай, это хорошо, ты спортивный, у тебя все получится». Я не поддавался, а потом, уже работая здесь, поехал на пикник, на прогулку вышел, и вот по сей день влюблен в эти горы. В эти — в особенности, потому что я так долго нигде не жил: 17 лет — у родителей, четыре года — в Казани, год — в Питере. Это помогает выживать, потому что горы — это суровый мир со своими правилами. Начиная маршрут, ты должен вычислить количество снаряжения, уровень своего здоровья и квалификацию группы, которая будет идти с тобой.

Это очень поддерживает и эмоционально и физически. Достаточно сходить на три дня в горы, и потом меня месяц никто не «раскачает», не выведет из равновесия. Это важно, ведь административная работа сопряжена с конфликтами. Первую ночь в горах ты еще помнишь о каких-то рабочих заморочках, а потом начинают превалировать другие проблемы — безопасность, кров, стол… Переключаешься на эти задачи. Я возвращаюсь с гор отдохнувшим и телом и душой.

А бурные обсуждения случаются: накричал, вспыхнул, вспылил, потом приходится извиняться: мол, я же не по злобе. Правда, когда коллеги ссорятся, я у себя на РАТАНе стараюсь мирить их, и у меня главный аргумент: ссоритесь — значит вам небезразлично, а в таком случае всегда есть надежда найти разумное решение.

— То есть дискомфорта от того, что находитесь далеко от цивилизации, у вас нет?


— Нет. Я же говорю, что влюблен в эти места и в свою работу.

Геннадий Степанов