Лиепа Андрис Марисович


Андрис Лиепа прошел проверку провинцией на искренность. В составе звездного десанта «Мегапира» он появился в мае в станице Марьинской на Ставрополье, накануне вернувшись из Италии.

Европейского вида, с чувством собственного достоинства, без капли снобизма, он поразил тем, что в часовне воскресной школы приложился ко всем иконам, а в автобусе заполнил паузу чтением молитвослова.

Все его действия были естественны, даже когда в шутку он балетно взмахивал руками, фотографируясь с гостями. Уровень внутренней агрессии — ноль, хотя держать удар ему в жизни приходилось не раз, и отнюдь не по-балетному.


Символично, но и диктофон для записи интервью был включен на ступенях той самой часовни.

— Скажите, Андрис, ваша профессия была предопределена вашей фамилией, рождением в столь знаменитой семье?

— Вовсе нет, не было никакого предопределения. Родители никогда не заставляли нас заниматься балетом — ни меня, ни Илзе. Это стечение обстоятельств, которое возникает в жизни само по себе.

Мама — драматическая актриса, всю жизнь проработала в театре имени Пушкина, и сейчас Илзе повторяет то, что когда-то делала мама, — тоже много играет…

Но отец был очень рад тому, что мы пошли в балетную школу. Пошли сами, абсолютно без всякого насилия. Думаю, что правильно сделали, ведь фактически в десять лет мы приняли серьезное жизненное решение, которое предопределило жизненный путь. А профессия эта очень сложная, в ней можно либо утонуть и погибнуть, либо она будет вывозить тебя по всей твоей жизни. На примере отца мы поняли, что самое страшное и тяжелое, что несет эта профессия, — это бремя славы. Работа, выступление, успех — это все очень хорошо и пережить это можно. Но когда начинается слава…

Когда-то мой педагог Александр Александрович Прокофьев говорил мне: «Куда бы ты ни залез, посмотри прежде, с какой высоты тебе придется падать…». В общем, пророческие были слова. Для каждого человека они очень понятны, но закат нашей профессии происходит очень рано: если ты поступаешь на работу в 19–20 лет, то в 39 ты уже пенсионер. А у скрипача это только время начала творческой деятельности, у дирижера — это вообще еще ничто.

Мне кажется, что Господь как-то предопределил наш выбор. Не могу сказать, что отец был набожным человеком, но он очень любил иконы и собирал их. Я думаю, что провидение привело нас сначала к такой мирской работе, а потом и к нашему отношению к Богу и к вере. Бабушка меня крестила в лютеранской церкви, когда я был маленьким, и уже в сознательном возрасте я перешел в православие.

— А в каком возрасте это было?


— Ну сознание к человеку обычно приходит где-то в 33 года. Думаю, что это очень хороший возраст, и для каждого мужчины, я думаю, это очень важно… В английском языке есть такой термин «terning point» — поворотная точка: появляется ощущение, что ты можешь кому-то что-то отдавать. Не только брать и не только пользоваться теми благами, которые тебе даются, но и делать что-то для других. Если это сознание приходит, то Господь таких людей хранит, помогает им, а если оно не приходит, то чаще всего начинается медленное, но гибельное сползание.

Искушений очень много, поэтому удержаться в этом мире и прожить свои дни безгрешно очень сложно. Самое важное, чтобы понимание того, что мы все греховны, не убивало человека. Чаще всего человек, приходя в храм, не может исповедоваться: «Да у меня такие грехи!..». А один батюшка на это сказал: «Да у вас мания величия! Вы думаете, что у вас такие грехи, которые никогда никто не совершал?» Это очень легко и правильно сказано. Я думаю, через храм осознание жизни приходит в какое-то правильное русло, к правильному знаменателю. Это не значит, что никто и никогда не совершает больших грехов, но совершается удивительный акт покаяния, таинства, которое нам заповедал Господь. И до сих пор ничего лучшего, чем ощущения после причастия, я не испытал.

— А часто вы причащаетесь?


— Стараемся причащаться каждую неделю и на большие праздники. Мы водим свою дочку причащаться по воскресеньям. Но если не получается по работе или по каким-то делам, то раз в месяц — обязательно.

— Какой деятельностью сегодня заполнена ваша жизнь? В чем вы себя реализуете?


— Я режиссер, который работает на этом поприще уже больше десяти лет. Есть такое выражение: десять лет ты работаешь на свое имя, а потом имя начинает работать на тебя…

— Такой момент уже наступил?


— Наступил. Каждые две-три недели я получаю приглашение на работу как режиссер. Ставил оперу в Мариинском театре, балеты, ставлю программы нашим звездам, приглашают даже в эстрадные шоу, большие новогодние программы.

Руковожу Фондом имени Мариса Лиепы — он работает уже десять лет. Отцу в этом году исполнилось бы семьдесят. Наша династическая линия существует, живет благодаря тому, что мы понимаем: отцу не суждено было многое сделать — он умер очень рано, в 52 года. Но Господь отмеряет каждому человеку свой срок на этом свете — не больше и не меньше. А мы можем каким-то образом продолжить то, что не успел сделать отец.

— А кроме режиссуры, что еще?


— А еще дочь.

— Сколько ей?


— Восемь лет.

— Как ее зовут?


— Ксения Андрисовна Лиепа. Мы ее назвали в честь Ксении Петербуржской. Вместе с моей женой Катюшей мы очень чтим эту святую.

Катюша тоже была балериной. Сейчас мы живем в Москве, работаем. Стараемся, чтобы наша жизнь каким-то образом была связана и с верой. Но все равно мирская жизнь нас не покидает. Я думаю, что у каждого из нас своя планида. Живя в миру, труднее сохранить ощущение веры и Бога в душе. Но Господь нас ведет каким-то необычным путем, и мы продолжаем то, что нам сделать суждено.


— Я полагаю, что в рамках этого фонда вы реализуете различные программы. Расскажите коротко о них.

— У фонда есть стипендиаты. Мы проводим спектакли для детей. Я делаю проект, который посвящен дягилевским «Русским сезонам». В этом году исполняется 100 лет первому «Русскому сезону»: в 1906 году Сергей Павлович Дягилев первый раз вывез в Париж выставку русского портрета. Мы договорились с директором Пушкинского музея Ириной Антоновой попытаться возродить эту традицию, может быть, даже частично восстановить эту выставку. Отец когда-то впервые восстановил миниатюру Михаила Фокина «Видение розы» — это тоже из «Русских сезонов». После того, как ушел из жизни отец, были восстановлены «Синий бог», «Жар-птица», «Петрушка», «Шахерезада». Жалко, что отца нет, но мы продолжаем делать то, что он когда-то начинал. К сожалению, он не дожил до этого времени, когда можно это делать.

Наш фонд — благотворительный, и есть люди, которые нам помогают. Но это только кажется простым. Наверное, только Господь знает, сколько я прошел банков, крупных компаний, известных бизнесменов, сколько я проговорил о своих идеях. Но уже есть какие-то результаты. Выпущен DVD-диск «Возвращение «Жар-птицы», его выкупила американская компания «Юниверсал», которая объединяет три крупнейшие звукозаписывающие фирмы: «Дойче граммофон», «Филипс» и «Деко». Именно «Деко» представляет наш проект. И когда этот диск вышел, то он стоял на одной полке с DVD-дисками Лучано Паваротти и Андреа Бочелли. Для меня это большое счастье, потому что это продукт, который родился и сделан в России.

Так получилось, что во время нашего социалистического периода лучшие люди, которые работали с Дягилевым, остались за границей, а с ними и лучшие спектакли. «Жар-птица» — один из них. Его ставили в Европе, Америке. Премьера спектакля прошла в Париже в 1913 году, декорации и костюмы сделал Александр Головин, музыку написал Стравинский. Ничего лучше этого придумать невозможно. И вот этот проект вернулся на сцену «Мариинки». Мы сделали декорации, подарили их театру. Сейчас много говорят о национальных проектах, и я не просто горжусь, а вижу, что наш проект вполне может стать национальным. Он идет под эгидой частного меценатства, но это не суть важно. Мы всегда привлекаем Министерство культуры и правительство Москвы к нашим мероприятиям, и они нам очень помогают.

В этом году сделали серию концертов, посвященных Майе Михайловне Плисецкой и ее юбилею, издали книгу, DVD «Аве Майя». И поставили концерты в Париже в театре у Пьера Кардена, в Лондоне в «Ковент-Гардене». Я был режиссером этих концертов, чему рад и счастлив.

— За занятие балетом артисты платят высокую плату, они просто теряют физическое здоровье. Какую цену заплатили вы? Были ли травмы?


— Травмы были. Очень много травм. Я закончил танцевать раньше именно потому, что разорвал связку на колене. Я уже не говорю о каких-то маленьких переломах и вывихах…

— А что в личностном плане дали занятия балетом?


— Эта профессия очень сложна. Каждый день она требует преодолевать себя. Больше того, отец говорил, что эта профессия сама по себе является неестественной. Ну в самом деле: актер стоит, держится за палку и начинает выворачивать себя. Так обычно на дыбе выворачивали, когда хотели узнать какие-то тайные мысли. В этой профессии научиться преодолевать себя — основная задача. И в плане техники и в плане культуры. Это ведь не спорт, где атлет должен разбежаться и перелететь над какой-то высоко стоящей планкой. Здесь надо еще держать какой-то образ. Отец нам на собственном примере показал, как много он сделал в своей жизни благодаря тому, что обладал какой-то сверхъестественной внутренней силой и возможностями, и при этом сколько он вкладывал реального труда. О том, какой результат приносит такой планомерный и тяжелый труд, мы знали с детства. И, конечно, во многом мы состоялись и благодаря тому, что взяли у отца то, чем он всегда славился: то, что все делали по десять раз, он делал 25, если кто-то прыгал 40 раз, то он прыгал 80. Все вдвойне…

— А вам сейчас по-прежнему приходится в жизни делать по двадцать раз то, что другие могут сделать десять?


— Я всегда делал на 200 процентов больше. Во-первых, для того, чтобы достичь каких-то результатов, а во-вторых, для того, чтобы доказывать: я это делаю не только за себя, но и за отца, потому что его нет. И ответственность, которая на мне лежит, — двойная, потому что фонд носит его имя, и мы не имеем права делать что-то плохо и даже средне. Мы должны делать все не просто хорошо, а очень хорошо. Чтобы все говорили: так, как делают они, никто не делает.

— А что вас связывает с «Мегапиром»? Какая связь между балетом и офицерами?


— Видите ли, у Александра Николаевича Каньшина в жизни произошла большая трагедия: погибла первая дочка Даша. Она ходила в школу, которая находится в Нескучном саду. У Александра Николаевича, супруги Татьяны и сына Саши есть мечта, во-первых, добиться, чтобы школа существовала на том месте, где находится сейчас. Это непросто в наше время, поскольку для некоторых бизнес-структур это лакомый кусочек. Но они не просто хотят оставить ее на том же месте, но и добиться того, чтобы она получила какой-то другой статус. Вложить деньги и построить стены — это не означает, что школа заживет. Михаил Ресин предложил Александру Николаевичу обратиться к нам. И вот эта идея нас настолько сдружила, что мы сейчас и представить себе не можем, чтобы прожить неделю и не увидеться, куда-то вместе не поехать или что-то не сделать совместно. «Мегапир» помогает снимать фильм об отце. Уникальная должна быть работа — посвященная отцу монография на видео. У нас очень много планов на будущее, и одна из настоящих творческих идей — это создание такой школы.

— То, что вы обладатель знаменитой фамилии, в жизни помогало или мешало?


— Ну до какой-то поры было очень сложно доказать, что ты что-то можешь. Особенно в детстве: ведь никто не вспоминает, как выглядел и что делал отец, когда ему было 13 лет, все помнят, как в 20–25 он стал звездой балета в Москве. Когда же тебе 10, 13, 14, 16, 18 лет, что-то доказывать очень сложно. Но со мной, наверное, произошло показательное для нашей страны явление. Нет пророка в своем Отечестве: до тех пор, пока я не уехал в Америку и не начал работать у Барышникова, меня все равно воспринимали только как сына Мариса Лиепы. И вот, уехав туда, проработав там два года, я вернулся уже не просто сыном Мариса Лиепы, а Андрисом Лиепой. Вот такая метаморфоза…

— Какие жизненные принципы определяют ваши отношения с людьми?


— Я очень ценю в людях профессионализм. Я очень много делаю проектов, в которых качество зависит от профессионализма каждого конкретного человека, будь то художник по свету, звукорежиссер или режиссер, ведущий спектакль. Если любой из них где-то допустит маленький сбой, повалится вся конструкция: театр — очень хрупкая вещь. Поэтому я всегда с большим пиететом отношусь к профессионалам, людям, которые, прежде всего, верны своей профессии. Если есть возможность поощрять их деньгами, это хорошо, но самое главное, что у человека должна быть какая-то собственная мера ответственности за тот продукт, который мы производим. Звучит грубо, но все равно, в каком-то смысле это продукт, потому что профессионалы — в хорошем смысле — ремесленники. Любой человек, который профессионально владеет своим ремеслом, может сделать все, что нужно: не только скульптуру, но, если нужно, и горшок и супницу. А если человек талантлив, то он и супницу сделает необычную. Я пользуюсь своими ремесленническими возможностями. Если надо что-то делать качественно, я за это берусь, потому что мне это нравится.

— Если можно, вопрос о деньгах. Расхожее мнение: вашей звездной семье не было знакомо чувство отсутствия денег…


— Неправда. Ну, во-первых, отец ушел от нас достаточно рано, нам с Илзе было по 16 лет. В Большом театре я работал восемь лет и получал зарплату 120 рублей в месяц, приехал в Нью-Йорк и первые полтора месяца жил на 200 долларов, пока мне не начали платить настоящую зарплату. Я думаю, у каждого в жизни были моменты, когда не было денег.

— А как вы относились к этому?


— Спокойно.

— То есть психологически бедным человеком из-за отсутствия денег вы не были?


— Никогда в жизни. Потому что бедность может быть духовная, моральная, но никогда не финансовая. Финансы — это просто инструмент, с помощью которого можно достигать каких-то результатов в творчестве, в работе. Ну, в конце концов, можно рисовать, петь, убирать в храме: всегда можно найти себе работу. Да и опять же, Господь всегда милостив к тем людям, у которых есть желание работать.


— А у вас есть свой алгоритм достижения цели?

— Я Козерог, я работаю без устали. Парадокс: когда мне становится очень легко, то есть очень легко по моим понятиям, когда я уже достиг каких-то результатов, то я просто меняю место работы: мне не интересно, если не нужно прилагать столько усилий, как в начале. Четыре или пять раз в жизни я кардинально менял место деятельности. Все удивлялись: работал в Большом театре, занял там свое место и мог бы пожинать плоды своего восьмилетнего труда, но мы уехали в Америку. В Америке работали два года. Точно так же: квартира, деньги, работа, положение, а я уехал в Питер. Отработал семь лет в Питере, занял какую-то свою нишу, а потом опять в Москву вернулся.

— То есть вам становится скучно, когда вы достигаете внутренней зоны комфорта, когда все устоялось?


— Когда работа не приносит радости достижения недостижимого. То есть когда работа становится…

— Повседневностью…


— Даже не повседневностью. В моем случае она все равно не может быть повседневностью. Я четыре года ставил спектакли в Риме, в Дрездене, в Марселе. Очень много езжу по миру, делаю спектакли и в Риге, и в Питере, и в Москве. То есть веду почти цыганский образ жизни. Я в месяц улетаю по два-три раза, у меня есть тот чемодан, в котором у меня все есть, что нужно, чтобы, как Папанин, просидеть два месяца на льдине.


С Николаем Цискаридзе


— А вас часто посещает ощущение того, что вы гражданин мира, сын человечества?

— Ну то, что я гражданин Латвии, а Латвия в Евросоюзе, упрощает передвижение, это однозначно очень большой плюс. Но я россиянин, поэтому очень много провожу времени здесь. Всегда очень хочется привезти что-то лучшее, то, что я сделал там, на Западе. Мы два раза привозили римский балет, я ставлю здесь спектакли, которые делал в Риге, в Риме. Сейчас был очень хороший тур с «Русскими сезонами» по Сибири. Первый раз я был в Новосибирске, Перми, Челябинске и Екатеринбурге. Получил огромное удовольствие. Я видел, насколько востребовано наше искусство в местах, не часто посещаемых звездами нашего уровня. Очень редко туда заезжают артисты балета с такими крупными мероприятиями. Представьте себе: два трейлера с декорациями, 90 человек кордебалета, костюмы. Звезды — Илзе, Коля Цискаридзе, Кремлевский балет, Андрей Петров. То есть все это было на таком потрясающем уровне, что мне было так приятно… Люди кричали: «Спасибо вам! Приезжайте еще!» И я понимал, что это какое-то истинное проявление радости от того, что они так долго ждали, чтобы кто-то из столицы к ним приехал. И мы приехали не по настоянию Министерства культуры. Время, действительно, изменилось, и мы не должны спрашивать министра культуры, можно ли нам ехать в Пермь. Это удивительно, потому что раньше нельзя было выехать никуда, а не то что организовать гастроли или привезти звезд. В прошлом году мы привозили Дайану Росс, Римский балет приезжал в Москву, английского хореографа пригласили поставить «Синего бога». Я был режиссером этих всех спектаклей.

— То есть мир стал как бы ближе?


— Вот я вчера встретил в Таормино — это маленький город на Сицилии — ребят, которые работают на СТС, «Хор Турецкого», там были мои друзья из Израиля, из Латвии были… Просто я шел по Таормино и встретил человек пятнадцать друзей, которые раскиданы по всему миру. А мы там отсматривали площадку для нового проекта в потрясающем римском амфитеатре.

— А что значит семья для человека, который ставит цели и достигает их? Это тыл? Это кладовая? Страховой полис по жизни?


— Мне очень нравится фильм «Солярис». Помните ту субстанцию, которая принимает все твои мысли, а потом материализует их?.. В семье происходит какой-то катарсис, дома что-то рождается, а реализуется, материализуется на сцене, в театре, в концертном зале. Мысль бросается в этот океан и в нем как-то преобразуется.

Вот воспитание ребенка — тоже из этого ряда. Ты понимаешь, что ответственность за эту маленькую жизнь полностью лежит на тебе, и тут каждый шаг — как по минному полю. Как-то очень хорошо нас отец и мама воспитывали: нам ничего не запрещали. Мне не говорили: «Не кури, это плохо. Не пей». В доме всегда был и алкоголь, и сигареты были. Но личный пример родителей никогда не был в назидание. Вот как пройти по этому минному полю, чтобы не навредить, но и посоветовать и уберечь?..

— А вы можете сказать о себе, что вы большой друг своей дочери?


— Вот отец мне был настоящим другом. Я пытаюсь им быть. Это потом она должна будет сказать, как было на самом деле. Думаю, что вера, Господь ей в жизни будут помогать, поэтому обязательно в воскресенье водим ее на причастие. Но я не могу сказать, что родители нас не водили в храм и поэтому мы вышли не такими, как следовало.

Моя мама говорит: «Я не умею молиться, меня не научили». Я отвечаю: «Вот ты учишь разные роли, а выучить четыре молитвы разве сложнее?»

Это психология. На самом деле ничего сложного нет. Если ты оказываешься в Германии, но не любишь и не знаешь немецкого языка, то все равно через полтора месяца начинаешь говорить по-немецки. Это не вопрос сложности. Сложно все. На машине тоже сложно ездить, а через полгода женщина понимает, что без нее она вообще не может: первые полгода — ощущение постоянного стресса, а потом это, наоборот, тонизирует. Катя, например, иногда садится в машину и говорит, что очень устала и поедет просто покататься. Этим она снимает напряжение.

— А что вам помогает поддерживать физическую форму? Существует какая-то своя система?


— Да, я занимаюсь у станка. Мало, конечно, потому что мы привыкли работать по шесть-семь часов, а сейчас я стараюсь уделять этому 40 минут или час. Это как аккумулятор — его надо постоянно заряжать. Но и постоянно тратить: «тухлая» энергия никому не нужна.

— Какие книги читаете?


— Прежде всего, те, что мне нужны по работе. Последние мои проекты были связаны с Александром Скрябиным. Перечитал очень много его биографических работ. Сейчас целый проект связан с Балакиревым.

Очень люблю читать, в детстве увлекался фантастикой, но когда пришел к вере, понял, что это пустая трата времени. Помимо того, что нужно по работе, читаю «Жития святых». Очень многие люди говорят, что не знают, кто такой тот или иной святой, ну так пойди, возьми книжку. Отвечают — там такие толстые книги... Не можешь толстую, возьми маленькую, для детей: там на десяти страницах написано все житие.

Читаю о Ксении Петербуржской, Серафиме Саровском, Сергии Радонежском. Очень чтим Николая Японского: мы в Японии много работали.

Мы работали, получив благословение, в общественном совете фонда Великомученицы Екатерины, и недавно прошло малое освящение храма Великомученицы Екатерины в Риме. Участвовали в создании этого храма. Естественно, это не только на наши деньги создавалось, но наша лепта — «лиепта» — там тоже есть.

— Если говорить о выдающихся людях нашего времени, с кем вы знакомы, с кем пересекались ваши жизненные дороги?


— Михаил Барышников, Владимир Васильев… Танцевал с Екатериной Максимовой, Карлой Фрайче, делал спектакли для Плисецкой. С Родионом Щедриным… Был знаком с Кеннетом Макмилланом — это хореограф, который работал в Лондоне. Был знаком с Сержем Лифарем — это русский танцовщик, который известен тем, что выкупил архив Пушкина. Он работал в дягилевской труппе, потом стал главным балетмейстером «Гранд-Опера», похоронен на Сен-Женевьев-де-Буа. Уланова, Галина Сергеевна Уланова, конечно… Марина Тимофеевна Семенова… Вот так мне повезло.

— Скажите, у них есть что-то общее?


— Да, все очень любят Россию. Даже Карла Фрайче, директор театра «Дель опера» в Риме, эквивалент нашей Плисецкой.

В свои 44 года я, конечно, понимаю, что судьба очень ко мне благосклонна. Если начинаю вспоминать, какое количество проектов, спектаклей я сделал, в каких театрах работал… У Бежара работал, у Барышникова, в Большом театре проработал восемь лет, семь — в Кировском, ставил для Гергиева оперу «Сказание о невидимом граде Китеже». Ставил спектакли, снимал кино, играл в драматических спектаклях. В Японии сыграл Есенина, 58 спектаклей. Вот сейчас делаю драматический спектакль для Илзе и Максима Суханова. Ставлю в цирке четыре программы, делаю детские представления каждый год. Три тысячи детей приходят на каждое представление, а мы делаем их около 30.

А еще я знаком с одним магом-волшебником, который делает гигантские мыльные пузыри, сделал самый большой мыльный пузырь в мире — 44 метра длиной.

— Да что вы? Это кто?


— Фан Янг. Он родился в семье югослава и вьетнамки, а живет в Канаде. Ему тоже 44 года. Я вообще в последнее время нахожу много своих одногодков. Вот сейчас Миша Турецкий делает новую программу и предложил мне: «Андрис, давай сделаем для программы номер?» «С удовольствием!» — отвечаю. «А сколько тебе лет?» — «Сорок четыре».

С Тамарой Гвердцители очень дружу, делал ей спектакль. Делал спектакль Аните Цой, Мише Шуфутинскому к 55-летию. Очень много делаю корпоративных праздников. Второй год подряд новогодние праздники как режиссер придумываю…

— А вот, по большому счету, какие ставите глобальные цели?


— «Русские сезоны».

— А жена — ваш союзник по жизни?


— Да. Она работала в фонде, а в прошлом году ее пригласил «Сити-банк». Мне эта ее работа не очень нравится. Но я понимаю: если поступает такое предложение от крупнейшего мирового банка, от него очень трудно отказаться.

— Человек со стороны может сказать: «Конечно, ему хорошо говорить, у него столько планов, он достигает таких целей — он же Лиепа…»


— Ко мне от отца перешли как друзья, так и враги. Есть очень много людей, которые завидовали и продолжают завидовать.

Вот посмотрите, что творится вокруг имен Филиппа Киркорова, Коли Баскова, Насти Волочковой — я бы врагу не пожелал такого. Мне кажется, что там 98 процентов лжи. Я стараюсь выбирать свой путь. Очень мало общаюсь с прессой. Самое ужасное, что у нас сейчас такая страна, где люди не видят ничего хорошего из того, что происходит вокруг. Вот я восстанавливаю «Русские сезоны». Что в прессе? «Понятно, это подделки, он хочет выехать на Запад и сделал это для того, чтобы было легче зашибать деньги…». Но мы ведь направились не в Париж или в Лондон, мы поехали на Восток. Кстати, про Дягилева в те времена тоже писали жуткие статьи в российских газетах.

— Зависть вас задевает?


— Я ее отсекаю. Для меня это чувство вообще не существует. Я знаю: то, что я делаю, я делаю хорошо. Если кому-то это не нравится, я никого не разубеждаю и ничего не доказываю.

— То есть вас внешняя оценка мало волнует?


— Михаил Барышников сказал как-то: «Я нахожусь в таком возрасте и в таком положении, что могу себе позволить не делать того, чего не хочу». Меня спрашивают, почему ты делал концерт Жасмин? Ну точно не из-за денег, а потому, что понял: я могу помочь ей сделать очень хороший концерт. Последний концерт Аниты Цой — это событие на первом канале, и «Юниверсал» взяла у нас права на показ и выпуск DVD, хотя никогда об этом даже разговора не шло, чтобы Анита Цой сделала DVD, который купит «Юниверсал». Я просто знаю, что в каждом конкретном случае могу сделать то, что никто другой сделать не может. Я поставил юбилейный концерт Шуфутинского. Казалось бы: где Лиепа и где Шуфутинский? Михаил Ефимович Швыдкой даже скаламбурил, что у Лиепы диапазон «от Стравинского до Шуфутинского». Меня это не коробит.


С сестрой Илзе


С удовольствием работаю с цирком. Поражен работоспособностью цирковых артистов. То, что они делают на арене, — это настоящее искусство, в котором каждая секунда, каждое мгновение смертельны.

— Ведь наверняка вы неизбежный участник московских тусовок?..


— Да, но это жизнь. Я стараюсь не ходить на них, например, в страстную седмицу: если что-то предлагают, я отказываюсь. Но я публичный человек, и это тоже своего рода крест, который стараюсь нести в меру своих возможностей.

— Скажите, а вам легко говорить людям «нет»?


— Тяжело.

— А часто вы играете в «поддавки», идете на какие-то компромиссы для того, чтобы не обидеть человека?


— У каждого режиссера — свой метод работы с артистами, свой подход к достижению результата: кто-то кричит, кто-то унижает, кто-то рассказывает анекдоты. Я стараюсь увлечь людей, которые со мною работают.

— У вас есть сформулированное жизненное кредо?


— «Через тернии — к звездам». Хоть это банально, но в моем случае очень верно.

— Скажите, а звездой-то вы себя считаете?


— Нет. Самое главное: как только наступает момент, когда артист начинает считать себя звездой, начинается звездная болезнь, от которой пострадали очень многие. Если тебя считают звездой — это очень хорошо, если же ты сам себя начинаешь считать звездой, значит, тебя занесло.

— И напоследок. Вы понимаете, что Россия — это не Москва? Что Россия живет какой-то другой жизнью?


— Я вообще сейчас прекрасно понимаю Святослава Рихтера, который ездил по Сибири и играл для простых людей. Я всегда был удивлен: что же он может в этой Сибири найти? А нашел! И я нашел. Нас приглашают на следующий год, и я обязательно поеду. В Новосибирске к нам приходили люди, которые приносили программку 1975 года — на ней расписался отец. И мы с Илзе расписались на той же программке. А в Челябинске директор театра сказал, что отец был там за две недели до смерти, и ничего больше, чем дружба с отцом, у него в жизни не было. Это очень дорогого стоит.

Зоя Выхристюк