Лермонтов Михаил Юрьевич


М. Ю. Лермонтов на Кавказе. Автолитография А. С. Пруцкого


В творчестве Лермонтова есть одна удивительная черта — его способность охватывать поэтическим взором огромные пространства или же проникать мысленным взглядом в невероятную даль, вселенскую бездну, совершенно недоступную, казалось бы, человеческим возможностям.

Хорошо известно, что поэт всегда любил окинуть взглядом окрестность с какой-либо высокой точки. «Любил я с колокольни иль с горы… теряться взором», — признавался он, и это созерцательное пристрастие многократно отразилось в его произведениях, будь то стихи или проза, где приводятся подробные и точные в деталях круговые пейзажные описания. Вспомним, например, его ученическое сочинение «Панорама Москвы», там наблюдательным пунктом для автора служит кремлевская колокольня Ивана Великого высотою почти в восемьдесят метров. «Какое блаженство, — восклицает юный автор,— разом обнять душою всю суетную жизнь, все мелкие заботы человечества, смотреть на мир — с высоты!»

Описание Пятигорска в «Княжне Мери» начинается с обозначения точки обзора, имеющей по отношению к описываемой местности также абсолютную высоту: «Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука…» Далее следует полная панорама города и его окрестностей, ближних и дальних; взгляд автора устремляется последовательно на запад, север и восток, захватывая также и южное направление, где «на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльбрусом…» Прогуливаясь по городу, Печорин попутно отмечает и одну из лучших здесь видовых площадок, хорошо знакомую самому Лермонтову еще с детских лет: «На крутой скале, где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видов и наводили телескоп на Эльборус…»


С. В. Филенко. «Домик Лермонтова» в Пятигорске


В стихотворных произведениях стремление увидеть описываемый ландшафт сверху выливается у Лермонтова в устойчивый композиционный прием и иногда достигает уже космической высоты. В стихотворении «Родина» он охватывает взглядом и «лесов безбрежных колыханье» и разливы рек, «подобные морям». Свой высотный полет лермонтовский Демон совершает «над вершинами Кавказа», откуда ему различимо и то, как вечными снегами сиял Казбек, «как грань алмаза», и то, как «глубоко внизу чернея… Вился излучистый Дарьял». В стихотворении «Спор» Лермонтов видит происходящее с какой-то очень высокой точки, несопоставимой даже с высотой спорящих Казбека и «Елбруса», охватывая взором чуть ли не полмира — от Урала до Нила. Все эти картины, недоступные человеческому взгляду во времена Лермонтова, заставляют поражаться его столь проницательному воображению, опиравшемуся все же, сколь можем судить, на вполне реальные визуальные впечатления. Так, во время кавказских странствий 1837 года поэт преодолел высшую точку Военно-Грузинской дороги — Крестовый перевал. «Лазил на снеговую гору (Крестовая), на самый верх, что не совсем легко, — писал он с дороги Святославу Раевскому, — оттуда видна половина Грузии как на блюдечке…» Половина Грузии — это, разумеется, невольное преувеличение человека, впервые захваченного неповторимой панорамой, представшей ему в самых недрах кавказских гор. Ранее в этих же местах и Пушкин ощутил себя вознесенным столь высоко, что мог сказать: «Кавказ подо мною…»

Несомненное стремление подняться «на самый верх» рождали в душе Лермонтова и вершины Пятигорья. «Ежедневно брожу по горам, — писал он из Пятигорска Марии Лопухиной, — и уж от этого одного укрепил себе ноги; хожу постоянно: ни жара, ни дождь меня не останавливают…» Побывал ли Лермонтов на вершине Бештау? Прямых свидетельств тому не имеется, однако по ряду обстоятельств высказать уверенное предположение по этому поводу вполне возможно.

Если легкое пушкинское перо впервые в нашей словесности как бы очертило контуры Бештау, то лучшая глава в его литературной истории написана М. Ю. Лермонтовым. Он девять раз в своих текстах упоминает название горы — четырежды в «Измаил-Бее», трижды — на страницах поэмы «Аул Бастунджи» и еще два раза — в «Герое нашего времени», причем у Лермонтова во всех случаях присутствует только его краткая форма — Бешту, почерпнутая, видимо, из посвящения к «Кавказскому пленнику» Пушкина.


М. А. Зичи. Демон, летящий в ущелье.
Иллюстрация к поэме М. Ю. Лермонтова «Демон»


В поэме (или, как сам автор обозначил ее жанр, — «восточной повести») «Измаил-Бей» Лермонтов впервые указал границы того уголка в северных предгорьях Кавказа, где отныне будет происходить действие многих его произведений, — «Где за Машуком день встает, А за крутым Бешту садится…» Здесь же, «между Железной и Змеиной» горами пролег одинокий путь гордого Измаила. Путника поражает пустынный вид края, где еще недавно цвели родные аулы. Лишь горы, как прежде, «как бы остатки пирамид», высоко подъемлются к небу:

…И дале царь их пятиглавый,

Туманный, сизо-голубой,

Пугает чудной вышиной.

На склонах нашей горы раскинулся и лермонтовский аул Бастунджи, развалины которого поэт мог видеть в детстве. Сюжет одноименной поэмы берет начало именно здесь, в обозначенных теми же естественными ориентирами пределах — «между Машуком и Бешту». Пейзаж вечернего Пятигорья поражает реальной точностью деталей, увиденных здесь и надолго оставшихся в зрительной памяти юного поэта:

…Было поздно. На долину

Туман ложился, как прозрачный дым;

И сквозь него, прорезав половину

Косматых скал, как буркою, густым

Одетых мраком, дикую картину

Родной земли и неба красоту

Обозревал задумчивый Бешту.

В ранних стихотворных произведениях Лермонтова можно обнаружить строки, если и не подтверждающие вполне определенно его присутствие непосредственно на вершинах наших гор, то, во всяком случае, передающие впечатления человека, побывавшего на них: «Престолы природы, с которых как дым улетают громовые тучи, кто раз лишь на ваших вершинах творцу помолился, тот жизнь презирает, хотя в то мгновенье гордился он ею!..» («Синие горы Кавказа, приветствую вас!»). В другом случае Лермонтов вполне достоверно рисует картину вечернего Пятигорья, открывшуюся его взору с горной вершины:

Кто посещал вершины диких гор
В тот свежий час, когда садится день,
На западе светило видит взор
И на востоке близкой ночи тень,
Внизу туман, уступы и кусты,
Кругом все горы чудной высоты,
Как после бури облака, стоят,
И странные верхи в лучах горят.
(«1831-го июня 11 дня»).


А. Якимченко. Иллюстрация к стихотворению М. Ю. Лермонтова
«Выхожу один я на дорогу…»


Посетить «вершины диких гор» юный поэт мог только в районе Пятигорья, где высшей, заветной целью человека подобных устремлений всегда служила вершина Бештау. Приведем строки из посвящения к поэме «Аул Бастунджи», где автор, обращаясь к Кавказу, восклицает:

Твоих вершин зубчатые хребты
Меня носили в царстве урагана,
И принимал меня, лелея, ты
В объятия из синего тумана.
И я глядел в восторге с высоты,
И подо мной, как остов великана,
В степи обросший мохом и травой,
Лежали горы грудой вековой.

Единственный обзорный пункт Пятигорья, откуда окружающие горы («кругом все горы») можно увидеть сверху («подо мной»), лежащими внизу «грудой вековой», да к тому же испытать пьянящее чувство высоты — это вершина горы Бештау, вознесенная над остальными на добрые несколько сот метров.

Наконец, еще один пример — строфа из посвящения к поэме «Демон», также построенная как воспоминание о детских впечатлениях на Кавказе:

Еще ребенком робкими шагами
Взбирался я на гордые скалы,
Увитые туманными чалмами,
Как головы поклонников Аллы.
Там ветер машет вольными крылами,
Там ночевать слетаются орлы;
Я в гости к ним летал мечтой послушной
И сердцем был товарищ их воздушный…

Но взгляд Лермонтова-поэта был направлен не только сверху вниз, сколь бы высоко, в реальности или воображении, он ни находился и какие бы дали ни охватывал зрением. Столь же часто взгляд его был устремлен вверх, в дневное или ночное небо, и здесь степень его проникновения в высшие сферы уже не знала предела.

Один из самых любимых образов юного Лермонтова — огненный метеор. Вот строки из поэмы «Измаил-Бей», передающие гибельное нашествие врага на мирный край черкесов:

Горят аулы; нет у них защиты,
Врагом сыны отечества разбиты,
И зарево, как вечный метеор,
Играя в облаках, пугает взор...

В дальнейшем область образного применения всего небесного у Лермонтова становится намного шире. Небо, небеса, воздушный океан, даже воздушный корабль, лазурь, облака и тучи, звезды и светила — для Лермонтова это не просто красочные слова, свойственные метафорической речи, а неотъемлемая часть его поэтического мира, в которой происходит действие многих его лирических сюжетов. Здесь и «тучка золотая», ночующая «на груди утеса-великана», и «тучки небесные, вечные странники», мчащиеся «степью лазурною», и звезды, внимающие слову пророка, «лучами весело играя». Постоянная обращенность к небесам, вызывая прилив религиозной экзальтации, позволяла поэту увидеть в полуночном небе и ангела, несущего в объятиях «душу младую» и, более того, достичь высшей степени умиротворенности и самопознания:

Тогда смиряется в душе моей тревога,
Тогда расходятся морщины на челе, —
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу бога…

Именно небеса, ночные небеса с хороводами звезд, становятся для него выражением вселенской гармонии, в которой возможно примирение земного и небесного, жизни и смерти:

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом…

«Никто из нас никогда не забудет одной из последних пьес Лермонтова, — писал об этом стихотворении русский историк В. О. Ключевский, — которая всегда останется единственной по неподражаемому сочетанию энергетического чувства жизни с глубокою, скрытою грустью, — пьесы, которая своим стихом почти освобождает композитора от труда подбирать мотивы и звуки при ее переложении на ноты…» Музыкальность, певучесть этих строк, действительно, невероятна. Стихи Лермонтова легли на душу русскому народу и давно стали одним из самых любимых романсов.

Говорят, Лермонтову не везет и после смерти. Прах потревожили, увезли через пол-России в Тарханы. Тарханы, родовое гнездо, потом переименовали. Даты столетних юбилеев рождения и смерти, 1914 и 1941, совпали с началом мировых войн. И 150-летие не прошло гладко: крутые политические перемены в 1964 и 1991 годах. В 1987 ушел под воду в проливе Кука океанский лайнер «Михаил Лермонтов», унеся в морскую пучину бюст поэта работы замечательного петербургского мастера Василия Стамова. Более четверти века назад имя Лермонтова присвоено одной из открытых астрономами малых планет. Так волею судьбы присутствие Лермонтова в мироздании обозначено в наши дни от глубин мирового океана до глубин космоса.

В стихотворении «Небо и звезды» юный Лермонтов высказал свою заветную мечту:

Люди друг к другу
Зависть питают;
Я же, напротив,
Только завидую звездам прекрасным,
Только их место занять бы желал.

Выражаясь метафорически, мечта поэта сбылась, и в ночных небесах можно увидеть его яркую звезду. В собрании лермонтовского музея в Пятигорске хранятся официальные документы, связанные с открытием малой планеты под номером 2222 и присвоением ей имени великого русского поэта. Открытие состоялось 19 сентября 1977 года в Крымской астрофизической обсерватории, первооткрывателем стал ученый-астроном Н. С. Черных. Кто знает, может быть, и сбылось давнее пророчество поэта, высказанное им в строках поэмы «Сашка»:

Пусть отдадут меня стихиям! Птица
И зверь, огонь и ветер, и земля –
Разделят прах мой, и душа моя
С душой вселенной, как эфир с эфиром,
Сольется и — развеется над миром…


Николай Маркелов