Корзун Валерий Григорьевич


Валерий Корзун


На нем все сошлось — Герой России, летчик-космонавт, южанин, из простой семьи, дорос до генеральских погон и крупной должности первого заместителя начальника Центра подготовки космонавтов им. Ю. А. Гагарина, реализовал мечту жизни, наконец, связан с Пятигорском — принят в почетные часовые Поста № 1 у огня Вечной славы. Так хотелось в номер, посвященный астрофизикам и их загадочному предмету исследования — Вселенной, сделать интервью с человеком, который Вселенную почувствовал, преодолев земное притяжение, то есть из космоса. И если все материалы номера, как пазлы, составляют общую картину о касте людей, с профессиональной внимательностью вглядывающихся в небо, то уж ему при нашей встрече в Звездном пришлось отвечать по полной — и об алгоритме достижения цели, и о подводных рифах на пути в космическое пространство, и о трансформации мышления в связи с необозримыми просторами Галактики, и о жизни в целом.

Благодарна Валерию Григорьевичу Корзуну за терпение и внимание, тем более что нам довелось встретиться в последний рабочий день перед его отпуском.

— К своему первому полету вы шли не один год. Вы считаете, это время было потрачено не зря?


— Конечно, не зря. Да, я мог бы полететь в 91-м году, но слетал в 96-м. Зато за эти годы я приобрел опыт работы в Центре управления полетами, а как оказалось со временем, это очень важно для того, чтобы понимать все процессы управления кораблем. И сейчас мы хотели бы, чтобы до полета космонавты приобрели опыт работы в ЦУПе. Правда, у нас не всегда это получается…

— Каково первое впечатление человека от невесомости?


— На Земле невесомость можно почувствовать в течение 20 секунд во время выполнения полета на специальном самолете по особой траектории. Поскольку состояние это кратковременное, то не бывает ощущения безысходности и страха, которое возникает, когда ты поднимаешься на орбиту. Не приспособленный к условиям невесомости организм начинает себя вести не совсем адекватно. Точнее, он-то реагирует адекватно, но человек чувствует себя при этом некомфортно. Могут возникать сильные головные боли, боли в мышцах спины и так далее. Поэтому мы специально готовимся на Земле к невесомости, тренируемся. Я знал, что бывали случаи, когда космонавты не могли восстановиться в невесомости в течение трех дней, а то и недели. В полете организм адаптируется к новым условиям: приспосабливаются вестибулярный аппарат, сердечно-сосудистая система, уменьшается объем перекачиваемой крови. Поэтому невесомость, с одной стороны, — счастье для тех, кто чувствует себя хорошо, но тяжелое испытание для тех, которые первое время испытывают дискомфорт.

— А как быстро вы адаптировались к невесомости?


— У меня вообще не возникло никаких неприятных симптомов, но дело в том, что люди высокого роста склонны к расстройствам, которые там происходят. Поэтому я не пропускал тренировки, может быть, даже больше тренировался, чем это обычно требуется. Тренировал вестибулярный аппарат. Скажем, одно из упражнений заключается в том, что человек 20 минут непрерывно вращается в кресле с наклонами вперед, назад, влево, вправо. Я доводил свой организм до такого состояния, когда эта процедура и через 40 минут на мое самочувствие не влияла. Так тренируют вестибулярный аппарат. Надо тренировать и сердечно-сосудистую систему: кровеносные сосуды должны быть готовы к такому давлению, которое создает кровь в невесомости. Там начинает работать, в основном, малый круг кровообращения, поскольку большой круг кровообращения работает не так, как на Земле. Есть такие упражнения, которые тренируют сосуды головного мозга, чтобы выдержать приливы и отливы крови. А чтобы нормально себя чувствовать на Земле после посадки, надо тренироваться на борту, не пропускать те физические упражнения, которые нам планируют. А вообще невесомость — это, конечно, удивительное состояние. Может быть, что-то подобное чувствует птица в полете. И поначалу удивляет то, что там в стокилограммовых скафандрах мы работаем, как будто в костюме, в то время как на Земле они кажутся громоздкими и неуклюжими.

— А на мыслительную деятельность невесомость как-то влияет?


— Да, влияет. Многие, и я в том числе, отмечают, что страдает оперативная память. Происходит, например, следующее: Земля рекомендует выполнить какую-то команду, ты ее выдаешь, а через минуту не можешь вспомнить, выдал ее или нет. Поэтому приходится все постоянно где-то фиксировать для памяти.

— В первый полет вы отправились, кажется, втроем?


— Да, мы трое прилетели на смену экипажу из трех человек и 14 дней летали вшестером. Потом трое спустились на Землю, а мы остались на 6 месяцев. Затем прилетел «Шаттл», который сменил одного американца, и мы с другим американцем летали четыре месяца. Следующий «Шаттл» этого американца заменил, и с третьим американцем мы летали еще месяц. Итого — шесть месяцев: четыре — с одним американцем и по месяцу — с двумя другими. Сменила нас экспедиция из трех человек, и мы вшестером летали еще 20 дней. После этого мы спустились на Землю, а сменившие нас остались на орбите.

— Замкнутое пространство и одни и те же люди — это большое испытание?


— Ну знаете, это если сидеть постоянно в одной комнате, а у нас их было восемь: шесть модулей и два корабля — один грузовой и один транспортный. Мы шутили так: можно целый день провести на станции и не встретить ни одной живой души.

— Сегодня вы можете говорить об объеме программ, которые вы выполнили там?


— Конечно. За все время работы станции «Мир» американские «Шаттлы» стыковались с ней семь раз. Во время нашей экспедиции они стыковались с нами дважды. Кроме того, были два выхода в открытый космос, большая научная программа. Программы были совместные: российско-французская «Кассиопея» во время 14-дневного полета с француженкой, затем российская и российско-американские программы «Мир — НАСА-2», «Мир — НАСА-3», «Мир — НАСА-4», а на заключительном этапе мы работали по российско-германской программе.

Французская программа включала в себя технические эксперименты: испытывали конструкции, которые были созданы французскими учеными. Был биологический эксперимент, который мы выполняли с саламандрами. Помимо этого было довольно много фотосъемок поверхности Земли, телерепортажей в рамках учебных программ для детей. Общались с юными радиолюбителями: школьники со всего мира, начиная с Соединенных Штатов и кончая Киргизией, задавали нам много вопросов по радио. Россияне тоже активно в этом участвовали.

— А вы можете сейчас вспомнить, какой самый интересный, самый неожиданный вопрос вам был задан?


— Нашему американскому коллеге школьники из США задали вопрос: «Расскажите, пожалуйста, когда вслед за американцами полетел в космос первый русский космонавт?» И американец, конфузясь, ответил: «К сожалению, первым в космос полетел русский, и этим русским был Юрий Гагарин».

Дети задавали не какие-то банальные вопросы о том, как мы едим или спим в космосе. Интересовались, какими компьютерами пользуемся, какими компьютерными программами, как проводим эксперименты, как происходят выходы в космос. Спрашивали, что нам там больше всего понравилось или чего мы больше всего опасались.

— Интересно, а что ощущает космонавт, выходя в открытый космос?


— Страх, конечно.

— Страх?


— Если вы выйдете на крыло летящего самолета, то, естественно, у вас появится ощущение, что упадешь на землю. А в открытом космосе перед тобой беспредельное пространство, в поле зрения ничего нет. И если повернуться к станции спиной, ощущаешь себя такой пылинкой, крохой в мироздании, что, естественно, охватывает ужас. Я подписываюсь под словами американца, которыми он описал свои ощущения, когда испытывал средство перемещения в космосе. Он отошел от «Шаттла», чтобы вернуться обратно, и корабль выпал из его поля зрения. «Я испытал необъяснимый ужас. Ужас от того, что назад не вернешься». У нас такого необъяснимого, необъятного ужаса не было, но страх был. Представьте: двумя страховочными фалами ты пристегнут к конструкции, двумя руками держишься за нее, и очень трудно даже одну руку оторвать: такое чувство, что ты все равно упадешь отсюда. И только умом понимая, что этого не произойдет, начинаешь перемещаться смелее и смелее, а потом уже доходит до того, что при необходимости можешь перемещаться и с одним фалом, страхуя друг друга с товарищем, даже прыжки делать. Ну и потом, если со станцией что-то происходит, мы всегда можем переместиться в спасательный корабль и спуститься на Землю. Но когда мы в скафандре выходим в космос, то ведь теоретически может произойти что-то со станцией, скафандром либо кораблем. Это тройной уровень опасности. Во время своего первого и последующих выходов я всегда вспоминал Алексея Архиповича Леонова. Когда он первый раз вышел в космос, никто достоверно не знал, как это будет, ведь опыта на всей Земле ни у кого не было. А мы были не первыми и примерно представляли себе нештатные ситуации, которые могут возникнуть на выходе, мы были более подготовленные. А каково было первым?..

— Вы, конечно, готовились к этому на Земле…


— Да, готовились, но на Земле невесомость — только на короткий период, и здесь не смоделируешь тех пространств Вселенной, которые наблюдаешь в космосе. Представьте: вы выполняете какие-то работы и над вами или под вами — в зависимости от ориентации станции — со страшной скоростью вращается планета Земля: материки, реки, океаны… Потому приходится усилием воли выключать эмоциональное восприятие: только логика, здравый смысл. И только это помогает.

— Выходит, полет — это череда преодоления страхов, которые все возрастают?..


— Если идти по эмоциональным этапам, то первый страх — медкомиссия: пройдешь — не пройдешь… После зачисления: закончишь ли общекосмическую подготовку, ведь после этого — госэкзамен. Ты, может быть, хороший летчик или инженер, но никуда не годный космонавт…

— Но эти страхи, скажем так, честолюбивые…


— Согласен. Но от исхода любой из тех ситуаций, которые я назвал, зависит твое будущее. На пути к поставленной цели столько переменных, от которых зависит дальнейшая судьба. Это накладывает определенный отпечаток на человека. Ты идешь по этапам, вплоть до последнего, готовишься в группе, в экипаже, и все время — на фоне контроля состояния здоровья… А ведь, бывало, у нас людей снимали буквально тогда, когда они уже надевали скафандр, уходя в корабль. К своему первому полету я готовился в составе дублирующего экипажа, а за три дня до отъезда на Байконур — за десять дней до старта — основной экипаж сменили на дублеров по болезни одного из космонавтов.

О невесомости мы говорили: летишь туда и не знаешь, как ее воспримешь. Затем стыковка: мысли о том, как система отработает, придется тебе вручную управлять или сработает автоматика? А если придется переходить на ручную стыковку, то справишься ты или нет? Здесь, на Земле, ты подготовлен на «отлично», ну а как в космосе? Пришел на станцию, поработали вместе с экипажем. Но экипаж ушел, а ты остался один. Опять стрессовое состояние: справишься ли ты со всем этим? Ты теоретически подготовлен, практически на тренажерах отработал, но тренажер — на Земле, а реальный борт — это совсем другое…

Ты адаптировался, но впереди у тебя шесть месяцев полета, а вдруг со здоровьем случится такое, что нужно будет прекращать программу? Такая мысль тоже где-то глубоко в тебе сидит. К тому же, представьте: летит маленький пузырек с внутренним давлением, которое от вакуума отделяют миллиметры металла. А если произойдет разгерметизация или что-то еще?.. Я понимаю, что мы теоретически подготовлены, но справимся ли реально? А вдруг паника? А вдруг не сможем совладать с собой?

А потом завершение экспедиции, спуск с орбиты. Даже для тех, кто неоднократно это делал, каждое возвращение на Землю — очень непростой этап. История космонавтики — и наша и мировая — знает примеры трагедий именно при спуске на Землю.

Да и адаптация на Земле — тоже нелегкий этап. И жизнь-то на этом не кончается: ты ведь действующий космонавт и уже ждешь, когда тебя назначат в следующий экипаж.

Я только несколько ситуаций привел, а на самом деле нюансов гораздо больше. Если ко всему относиться болезненно, то можно и до старта не дойти. Лучше всего воспринимать все, так сказать, философски, спокойно.

И все-таки самая большая человеческая трагедия среди космонавтов — у тех, кто готовился по 20 лет, был в двух шагах от заветной цели, но так и не полетел.

— Таких много?


— Одна треть. Отчислялись по разным причинам: здоровье, дисциплина, политика — это было при советской власти. Но, например, из нашей группы слетали все и не по одному разу.

— А кто в составе вашей группы?


— Владимир Дежуров, Юрий Маленченко, Юрий Гидзенко, Василий Циблиев, я и Сергей Авдеев, наш рекордсмен. Его рекорд побил только Сергей Крикалев.

— А с Циблиевым вы вместе летали в который раз?


— У меня был первый полет, а у него — второй.

— И теперь вы по жизни идете как экипаж, только уже другого плана?


— Правильно вы говорите, у нас один корабль под названием ЦПК.

— Между вами никогда не возникало конфликтов, не было несовместимости?


— Нет. Мы все решаем спокойно, без надрывов, у нас никогда не было неразрешимых проблем, особенно связанных с совместимостью. Василий очень коммуникабельный, отзывчивый.

— В Кисловодске часто космонавты отдыхают после полета, и мне рассказывали о ситуациях, когда люди, отлетав несколько месяцев вместе, на земле вообще смотреть друг на друга не могли.


— Да, это случается. Скажем, два лидера встретятся на орбите и друг другу не уступают. Вот, например, почему зачастую бывают недолговечными семьи? Из-за несовместимости, неумения идти друг другу навстречу, неумения уступать. У нас точно так же. Конечно, мы не годами летаем, но достаточно и трех и шести месяцев пребывания вместе в такой ситуации, чтобы отношения испортились надолго. Причем многие даже не могут объяснить причину этого, говорят о каких-то мелочах. Но, бывает, человек тебя просто до того раздражает, что хочется ударить беспричинно. И здесь, наверное, дело не только в психологической совместимости, здесь какие-то противоречия на энергетическом уровне. Но они, конечно, выражаются на психологическом уровне.

Вопрос психологической совместимости очень важен при формировании экипажа. Но если бы у нас была возможность выбирать из 500 кандидатов! Увы, это роскошь. Сейчас действующих космонавтов в России около 35 человек, включая и не летавших и летавших. Подобрать экипаж из 35 человек по принципу психологической совместимости — очень трудная задача. Поэтому мы формируем экипаж по их времени пребывания в отряде космонавтов, успеваемости, состоянию здоровья. А затем психологи персонально работают с каждым: рассказывают о партнере, прогнозируют его поведение в разных ситуациях, чтобы быть готовым к ним. А потом, сознание того, что ты — часть экипажа, у которого общая цель, понимание, что от деятельности каждого зависит твоя жизнь или успех программы, а то и перспектива всей космической программы и отрасли в целом, накладывает на человека особую ответственность. Это очень сильный стимул.

— И тогда можно отбросить личное…


— Да, но все-таки не у всех это получается. Поэтому после полета по прошествии какого-то времени некоторые поддерживают нормальные взаимоотношения, и есть такие, о которых говорят: «Не разлей вода»: все праздники вместе проводят, семьями дружат. А есть и такие, которые вообще не общаются. И когда мы собираемся все вместе на праздники, учитываем даже, как за столом коллег рассадить.

— Валерий Григорьевич, что способствовало приобретению того набора качеств, которые позволили вам стать космонавтом? Может быть, это система воспитания в семье, образ жизни, учителя?


— Правильно вы говорите. Возможно, как раз все то, что вы перечислили. У нас — рабочая семья. Мы с братом были рано предоставлены сами себе, то есть жизнь заставляла самостоятельно принимать решения в рамках нравственных правил, законов, по которым жили. Второе — знакомство с техникой, безусловно: у меня отец и все родственники были близко знакомы с техникой.

Несмотря на то, что городок у нас маленький, он был очень спортивный. Скоро будут отмечать столетие сулинского футбола. Городская футбольная команда гремела. Редко можно встретить такое отношение к футболу, как у нас.

Криминала было много... Мы знали, что есть и пьянство и наркотики, но то ли было сильное желание приобрести профессию, то ли ребята себя ограничивали, избегали соблазнов, несмотря на то, что вращались в этой среде, но эта грязь к нам не пристала.

А еще характер истребителя… Кто такой истребитель? Он должен драться, за товарища стоять горой, рисковать. Ну а как мы, пацаны, рисковали? Лазили в сады, хулиганили — все это было. А если быть «ботаником», как сейчас говорят, то лидерских качеств и не разовьешь.

Вот я часто гуляю с внучкой и вижу: молодежь бутылки в озеро бросает, хулиганит, ругается... Конечно, возникает желание отругать, но при этом думаешь: «Да ведь ты таким же был!» Все равно перерастут. А если кто-то не перерастает, то это патология, и тут уж ничего не сделаешь.

А когда появилась цель поступить в летное училище, многое выстраивалось под нее. Выяснилось: чтобы поступить в училище, надо тренировать вестибулярный аппарат, вырабатывать определенные спортивные качества доступными на тот момент способами, учиться в школе так, чтобы успешно сдать вступительные экзамены при очень высоком проходном балле.

Цель заставляет корректировать жизненный уклад. Помню, переучивался на МИГ-29. Они летают с перегрузкой 9g. И если раньше я себе позволял рюмочку в субботу, например, если полеты в понедельник, то на этих самолетах двух дней на восстановление уже не хватает. Чувствуешь, что здоровье не то, значит, надо тренироваться, расстаться с какими-то привычками.

Во время учебы в академии у нас спорту огромное значение придавали. Я уже не говорю об отряде космонавтов: бывало, по четыре-пять раз в неделю в спортзале занимались: без спорта медкомиссию не пройдешь.

— Что включает в себя система спортивной подготовки для космонавтов?


— У нас сложилась школа подготовки, которая считается весьма эффективной. К нам в центр подготовки приходили американцы 50–52 лет, которые, мягко говоря, не соответствовали установленным параметрам для полетов в космос. После занятий по нашим программам рекордсменов из них мы не сделали, но переносить факторы космического полета научили. Наши программы включают плавание, бег, велосипед, силовую подготовку, лыжи, игровые виды спорта — бадминтон, теннис, мини-футбол, волейбол, баскетбол.

— А можно сказать, что в плане подготовки космонавтов мы по-прежнему впереди планеты всей?


— Я думаю, да. У американцев отсутствует школа, система подготовки к длительным полетам: они только один раз летали по программе длительных полетов на станцию «Скайлэб», если не ошибаюсь, в 1972 году, и после этого у них были короткие полеты на «Шаттлах». Их ребята — «качки», атлеты, тяжелые железки таскают. Но наша практика показала, что тренированность на уровне мастера спорта в каком-то виде не способствует перенесению длительных полетов. У профессионального легкоатлета, например, сосуды для этого не совсем приспособлены. У штангистов большая мышечная масса, он будет страдать в невесомости, потому что организм там стремится избавиться от всего лишнего. Тут самые нужные качества — сбалансированные сила, скорость, выносливость. И это достигается с помощью спортивных методик подготовки, разработанных в нашем Центре.

— Существуют ли какие-то секреты в отечественной системе подготовки космонавтов?


— К нам за последнее время пришли ребята с хорошим образованием, которые, используя компьютерную технику, разрабатывают методики физической подготовки, включая диагностику и контроль. На основании компьютерного теста разрабатываются индивидуальные программы. Через определенное время проводится новый тест, по его результатам программа корректируется, и так далее. Это существенно ускоряет физическую подготовку кандидатов к полету.

У нас есть специальная парашютная подготовка космонавтов. Во время парашютных прыжков в свободном падении они выполняют репортаж, решают разработанные психологами тесты, рассчитанные по времени на короткий период падения. Результаты обрабатывают психологи и на основании анализа делают выводы, дают рекомендации, которые повышают эффективность операторской деятельности в условиях стресса и дефицита времени. У нас все, за редким исключением, любят эти тренировки. По этим тестам можно определить, какой из того или иного человека выйдет космонавт с точки зрения добросовестности, хладнокровия, мужества, самообладания, умения в короткий срок решать сложные задачи, взаимодействовать с товарищами. Вот я здесь с 1987 года и, наверное, с десяток этих парашютных подготовок прошел. Еще года четыре тому назад пришел к выводу: если по итогам этих тестов человек показал себя хорошо, значит, и космонавт из него будет хороший — почти полное совпадение.

Так что наши секреты — это наши методики. Причем их с высокой эффективностью можно использовать для подготовки любых операторов: мы ведь космонавтов тоже операторами называем. По нашим наработкам можно создать методики для подготовки операторов вождения автомобилей, летчиков, водолазов — любых специалистов, где требуется операторская деятельность.

— А почему их не применяют?


— Во-первых, о них мало известно. Во-вторых, люди привыкают идти проторенными дорогами. Новаторов, использующих новые достижения, которые повышают человеческие возможности, мало.

— Можно сказать, что космонавт — это товар штучный, дорогостоящий?


— Да, безусловно.

— А можно ли оценить в деньгах стоимость этого «товара»?


— Это трудно, если вообще возможно. Я читал где-то высказывания американских финансистов на эту тему: если современный самолет стоит от десяти до двадцати миллионов долларов, то летчик — в десять раз дороже. Когда-то, еще в советские времена, когда мы еще были курсантами, нам говорили, что на подготовку летчика в авиационном училище тратится столько денег, сколько он весит в золотом эквиваленте. Вот сколько стоит 80 килограммов золота? Оцените. А космонавт, безусловно, еще дороже.

Подготовка летчика включает не только теоретическое обучение. Он учится и эксплуатирует дорогостоящую технику, тратит топливо, пускает дорогие ракеты... Это материальные затраты. Но и этого мало. В нем надо воспитать определенные качества — умение принять верное решение, переносить перегрузки, распределять внимание по приборам, сохранять мужество, самоотверженность, вести воздушный бой, победить противника. А еще патриотизм, готовность идти на таран, то есть готовность к самопожертвованию. Кстати, готовность к самопожертвованию — очень важная черта как для воина-летчика, так и для космонавта. Если человек не способен к самопожертвованию, с ним страшно.

— А как определить, готов ли человек к самопожертвованию?


— Я думаю, как бы мы ни готовили, как бы мы это теоретически ни оценивали, человек проявляет эти качества только в определенной ситуации. Это трудно оценить. Только жизнь может дать ответ на этот вопрос.

— Вы сказали, что невесомость влияет на состояние оперативной памяти. Значит ли это, что интуиция должна быть хорошо развита у каждого космонавта? Как вы вообще этот аспект рассматриваете?


— Интуиция не возникает из ничего, она на чем-то основывается. Может быть, на подсознании. Но дело в том, что люди по характеру мышления отличаются. У кого-то сильна логика, у кого-то — интуиция. Люди даже с развитой интуицией все равно проверяют ее логикой. Есть такое выражение: «Интуитивно принял единственно правильное решение». Хорошо, если оно оказалось верным, а если нет?

Может быть, в критических ситуациях верить интуиции необходимо: бывает, другого выхода нет. Но это очень большая ответственность. Идеально, если в экипаже один логик, а второй мыслит интуитивно. Это хорошее сочетание. Но, на мой взгляд, при управлении кораблем интуиция больше развита у летчика, а инженер способен интуитивно чувствовать работу систем, если у него недостаточно информации о них. Поэтому если летчика и инженера поменять местами, то, конечно, они справятся с задачей, но при этом будут испытывать ужасный дискомфорт…

— Скажите, а чем ваш второй полет отличался от первого? В чем было легче, в чем — труднее?


— Большая нагрузка была при подготовке ко второму полету. Мы два года к нему готовились: год в России — на российском сегменте и год в Соединенных Штатах — на американском. Добавьте к этому преодоление языкового барьера. Мы от американцев отличаемся жизненной философией, психологией. Наконец, у нас разные подходы к подготовке. Если определить соотношение затрат физической и психической энергии, затраченной при подготовке этого полета, то получится пятьдесят на пятьдесят.

Корабли «Шаттл» и «Союз» очень разные. По статистике, у нас немножко меньше аварий, чем у американцев. У нас неприятности и катастрофы случались, в основном, на спуске с орбиты, а на этапе выведения такого не было. У американцев были, поэтому когда садишься в «Шаттл», всегда думаешь о «Челленджере». Мне очень трудно понять психологию американцев, которые впервые полетели после аварии «Колумбии» на спуске, но я с глубоким профессиональным уважением отношусь к этому экипажу, командиром которого была Айлин Коллинз. Дело в том, что успешный старт гарантировать можно. А вот успешную посадку, если что-то отколется, даже если придумали методику ремонта, — проблематично… Ведь есть такие повреждения, которые не отремонтировать. Тем не менее риска не избежать, и на него идут и наземные службы и экипаж.

— Короче говоря, человек с хлипким характером в космонавты не пройдет?


— Человек, который собирается в космос, знает, что может оттуда не вернуться. Если он идет на этот риск осознанно, то это выдает характер. Был однажды случай с «космическим туристом» — сейчас их так называют в прессе. Человек пришел с хорошими амбициями, хотел полететь в космос, посмотреть, что это такое, создать себе определенный имидж. Но когда он влез в настоящий спускаемый аппарат, посмотрел на все это в реальных условиях, а не в тренажерах, увидел, что там рабочего пространства очень мало, то решил от полета отказаться.

— Многие признают, что мы в последние годы отстаем в фундаментальных исследованиях. А не превратились ли мы в космических таксистов? Говорят, нас американцы не допускают к своим исследованиям на станции…


— Слышал такие высказывания даже от наших коллег-космонавтов. Думаю, так говорить не стоит. Сейчас в год проходят два старта. На одном корабле летят двое русских, на втором — американец и русский: американец — в качестве бортинженера, русский — в качестве командира. Они совместно выполняют транспортную функцию. МКС сегодня состоит из трех крупных сегментов — российского, американского и канадского. В перспективе появятся европейский и японский модули и европейский манипулятор, итого — шесть. В своих модулях русские, американцы — международные партнеры выполняют свои научные программы. Естественно, программы согласовываются по основным критериям, они должны отвечать общим интересам, прежде всего — безопасности станции и экипажа. Это обсуждается. Детали, тонкости экспериментов — другое дело. Нет проблемы в том, что нас не допускают. Мы и не стремимся к тому, чтобы выполнять научные эксперименты партнеров в их интересах. У нас свой модуль, своя лаборатория, в которой выполняется наша программа. Единственная проблема в другом: всю научную программу в целом сдерживает этап сборки станции. Она должна была быть собрана, если не ошибаюсь, в 2004 году. Но произошла авария «Колумбии», и американский президент объявил, что в 2010 году «Шаттлы» прекратят летать, а это основное транспортное средство, которое возит большие конструкции, необходимые для завершения сборки станции. Это в определенной степени повлияло на всю программу сборки. Если бы все шло по плану, то с 2004 года на ее борту уже работали бы шесть человек и занимались бы только научной программой. Сейчас же приходится отвлекаться на сборку, поддержание «станционного борта», ремонт и так далее. Причем, когда на борту будет шесть человек, то всегда двое из них будут россиянами. Так что у нас в этом плане определенный приоритет.

— Скажите, а что означала для космонавтики потеря «Мира»?


— Если говорить в стратегическом плане, то потеря «Мира» — это потеря национальной программы. МКС — международная станция, в которой участвуют 16 или 18 стран. А «Мир» был российской станцией. Но дело в том, что станция «Мир» была создана на пять лет, а летала 15 — в три раза больше своего ресурса. Перед затоплением она была в таком техническом состоянии, что ее можно было убирать с орбиты за два года до реального схода с орбиты. Многие говорят, что на станции были новые модули, которые можно было бы использовать. К сожалению, эти новые модули вышли из строя самыми первыми. Один модуль — в результате столкновения, во втором отказала система электропитания, он был обесточен, сырой, без вентиляции. Его даже как склад трудно было использовать, столько там было влаги… Кроме того, в основном сегменте система терморегулирования была в плачевном состоянии. Мало того, станция была сведена с орбиты, когда она была наполовину управляема. То есть команды телеметрии туда шли, а назад на Землю — нет. И когда станции выдали команды на затопление и по фактическому сходу было видно, что она, действительно, сошла с орбиты, все вздохнули с облегчением. Если бы команды до нее не дошли, то она бы летала до тех пор, пока не упала бы на Землю в соответствии с законами орбитального движения. И могла упасть не только в районе Анд, как было с нашим «Салютом» при его неуправляемом спуске. Однако станция «Мир» сошла с орбиты туда, куда планировалось.

— Как используются астрофизические знания, достижения в аэрокосмической области?


— Во-первых, на станции «Мир» у нас был рентгеновский телескоп, который работал в интересах астрофизики. Были телескопы «Глазар-1» и «Глазар-2» — «Глаз Армении» — оптические телескопы с фиксацией результатов на фотопленку. Был ряд экспериментов, которые связаны с изучением частиц, магнитного поля Земли. Конечно, телескоп «Хаббл», скажем, никто не переплюнет, но и по этой теме советская наука работала. Причем использовались очень интересные ноу-хау в изучении звездного неба, специальные матрицы. Сейчас таких экспериментов и исследований на борту МКС нет.

— Мне кажется, во всем, что связано со Вселенной, человечество неизбежно идет по пути концентрации материальных средств и интеллектуальных ресурсов. Вы общаетесь с космонавтами различных стран. Можно ли о космонавтах сказать, что это тоже люди с планетарным мышлением, далеко переходящим национальные границы?


— Это очень интересный вопрос, над которым размышляешь до полета, в процессе, который обсуждаешь с коллегами. Вот я, прежде всего, — землянин. Думаю, что у нас ложное понимание о человечестве вообще, и, прежде всего, у тех людей, от которых зависит решение. Вот, например, американцы думают, что если они построят какие-то химически вредные предприятия в Китае или в России, то уберегут себя от последствий загрязнения природы. Глубоко ошибаются: просто мы умрем первыми, а они — следом за нами. И если бразильцы, эквадорцы уничтожают леса и думают, что на освободившихся пространствах посеют маис, а атмосферы хватит на всех, то и они глубоко заблуждаются. Потому что Амазонка — легкие планеты. Планетарное мышление присутствует у всех космонавтов, а особенно у тех людей, кто был в длительных экспедициях. В течение короткого полета, бывает, и в иллюминатор некогда посмотреть: эксперименты, задачи, вахты и прочее, прочее. А вот те люди, которые летают долго, начинают мыслить совсем по-другому. Я просто скажу на своем примере. Возникает чувство, что мы живем неправильно на Земле — суетимся много, тратим время на выяснение отношений, тешим гордыню, самолюбие, себялюбие. Вот если бы отказаться от этого и пустить все в конструктивное русло: сотрудничать друг с другом, помогать, намечать цели, вместе достигать! Но у нас на Земле всегда кто-то ищет выгоду за счет других.

Так вот, в длительном полете, если между космонавтами идет дискуссия какая-то, то она касается глобальных вещей, экологии, к примеру. Но когда возвращаешься на Землю, которая продолжает жить в прежнем ритме, с такими же отношениями между людьми, то понимаешь, что существовать среди людей с таким настроением невозможно. Можно или с ума сойти, или горькую запить. Надо обязательно принимать те правила игры, по которым живет человечество. Мыслить планетарно — это не для людей, которые живут на грешной земле. Поэтому я посетил недавно святые места. И невольно сравнивал монахов с нами. У нас очень много общего.

— Скажите, а вы человек верующий?


— Да, верующий, конечно.

— А космонавты, в основном, — верующие люди?


— По-разному. Но я встречал людей, которые были не просто атеистами, а воинствующими атеистами, но со временем меняли свое отношение к Богу. Помните, как у Талькова в песне: «Наступает момент, когда каждый из нас у последней черты вспоминает о Боге». Не вспоминает о дьяволе или любимой женщине, а о Боге. Потому что есть нравственный закон внутри нас…

Вот американцы считают некорректным публично обсуждать веру. Хотя один на один говорить можно. Но они никогда не осудят твою веру, даже если сами думают иначе, чем ты. Это правильно, хотя бы из уважения к своим предкам, ведь они были верующими, и игнорировать Бога — это, прежде всего, хулить своих предков, которые верили, а разве ты самый умный из них?

Хорошо, если человек живет в гармонии со своим внутренним убеждением. Но бывают в жизни необъяснимая тоска, меланхолия, уныние… Трудно объяснить, отчего это происходит. И можно ходить в театр, в консерваторию, слушать классическую музыку, но, на мой взгляд, лучшей «душетерапии», чем храм, а для кого-то — мечеть, просто нет. Если человек пришел туда и успокоился, то что же больше доказывает наличие Бога или его помощи?

Кто-то, я не помню кто, то ли из религиозных деятелей, то ли философов, говорил, что у каждого человека — свой путь. Когда он твердо ему следует, то все хорошо. Но как только от него удаляется, ему дается знак — болезнь или что-то другое, что указывает: надо вернуться на свою дорогу. Плохо, если человек этого не понимает. Но только вернувшись на свой путь, человек чувствует умиротворение. Пусть каждый объясняет это по-своему. Но если меня что-то беспокоит, значит, я что-то делаю не так, и надо подумать об этом. Важно, чтобы внутри был нравственный закон, который позволяет тебе жить в обществе, взаимодействовать с людьми, выполнять свою задачу так, чтобы это было не только твоим делом, но и общим. А для этого надо друг к другу ниточки тянуть, чувствовать друг друга, уступать…

— Скажите, а как ваша мама, родственники восприняли то, что вы стали космонавтом?


— Знаете, у нас народ сдержанный был. Я помню, родители спокойно отнеслись к моему выбору. Когда окончил школу, ни с кем не советовался, пришел в военкомат, а потом сказал дома маме: «Уезжаю в училище поступать». — «В какое училище?» — «В такое». — «Ты чего так далеко? Зачем тебе это надо?» Я говорю: «Мечтал!» — «Ну раз мечтал, тогда езжай…» Сел, поехал. А сейчас у нас деткам до 30 лет суют кашку в рот ложечкой, чтобы он разжевал, а они и не довольны.

Когда приняли в отряд космонавтом, написал об этом домой. Мама, естественно: «Зачем? Это опасно!» Я сказал, что я летчиком был, и это тоже опасно. Но мои сверстники уже поумирали от водки, а я живу и работаю. «Да, конечно, ты прав», — ответила она.

Обычно женщина, у которой есть сын, хочет, чтобы у нее была хорошая невестка, а если дочь, то чтобы был хороший зять. Для некоторых это патологическое желание. А мать мне всегда говорила: «Какая бы она ни была, лишь бы тебе нравилась!» И так же о работе. Я сыну своему, когда он начинает жаловаться на то, что на работе мало денег получает, говорю: «Самое главное в работе — это удовольствие, которое ты получаешь, а деньги — на втором плане. И никогда не думай об этом. А деньги сами придут». Но когда работают только ради денег, не любя свое дело, мне кажется, что это перекос.

— А у вас один сын?


— Да.

— А как у вас с личной жизнью сложилось? На каком этапе вы создали счастливую семью?


— Познакомились, когда я учился в училище. Через год после выпуска она ко мне приехала, и мы поженились.

— Вы производите впечатление счастливого человека, наверняка это так и есть?


— Конечно. Сын, внучка, семья — все…

— А кто ваша супруга по роду деятельности?


— Она — педагог, окончила Волгоградский пединститут, но по специальности поработала мало: гарнизоны, работа то есть, то нет. Сейчас она — жена офицера, работает в Центре научным сотрудником.

— А в карьерном плане как вы хотите вырасти?


— Думаю, я уже достиг потолка. Я отвечаю за летно-космическую и все виды подготовки космонавтов. Это дело я знаю и люблю. Пришел такой период, когда надо отдать свой опыт молодым космонавтам. Ну а карьерный рост? Я мечтаю себя видеть пенсионером, хочется, чтобы без режима, без графика читать, ловить рыбу, ездить куда захочу… Но сколько бы я ни отдыхал, тянет на работу… Понимаете, когда причастен к чему-то большому… Потом, я знаю, что после ухода на пенсию военные долго не живут, потому что теряют что-то такое, чего я сейчас понять не могу. Может быть, нужность, востребованность. Хороший я или плохой, а кому-то нужен здесь, на работе…


— Вы очень хорошо сказали: причастность к чему-то большому… У вас жизнь отмечена тем, что вы, действительно, причастны к большому делу в общечеловеческом плане. Мне кажется, что это счастливое обстоятельство в жизни…

— Думаю, самое главное, чему я себя посвятил, — это защита Родины. Пусть родился в одной стране, а живу в другой, окончил училище, которого уже нет… Но дело не в этом, а в том, что есть Земля, есть наш народ, который как мог защищал и сейчас защищаю.

— В Советском Союзе космические программы финансировались приоритетно. А как сейчас?


— Не думаю, что это был приоритет номер один… Разве что с военной точки зрения, когда ракеты создавались.

Конечно, сколько денег ни давай, все равно мало, потому что Федеральная космическая программа большая. Денег не хватает, поэтому одним из приоритетов стало зарабатывание внебюджетных средств. Космический туризм приносит определенную сумму, которая позволяет что-то делать для Центра. Конечно, зарплата наша не совсем соответствует потребностям. Если бы Центр находился где-нибудь на Юге России, то при наших зарплатах можно было бы нормально жить. Но Москва и Подмосковье — совсем другое дело. Кроме того, если у нас молодой, толковый, талантливый офицер с хорошим образованием получает, скажем, 12–15 тысяч рублей, то выйдя за «забор», он легко найдет себе работу за 30 тысяч рублей. Отсюда текучесть кадров. Но зарплаты для стабилизации кадров мало, важно еще и жилье. Даже если слетать в космос, то денег, полученных за полет, не хватит, чтобы его купить.

— А как оценивается это в финансовом отношении?


— В зависимости от продолжительности полета и задач у нас космонавты могут по контракту получить от 50 до 100 тысяч долларов. Можно ли за 100 тысяч долларов купить квартиру в Москве? Надо еще семью кормить, а зарплата небольшая. Это хорошо, если жена работает, а если нет? Так что помимо того, что космонавту нельзя быть хлипким, он должен быть еще энтузиастом своего дела. Те, кто у нас сейчас на подготовке, с их мозгами, здоровьем, талантом давно бы нашли себе работу с хорошей зарплатой, но что-то в них есть такое, что держит здесь. Потому что такую работу, как у нас, никогда не найдешь, торгуя в коммерческой фирме. Поэтому ребята и ждут, готовятся, держат себя в форме, лишают себя многого для того, чтобы попасть на орбиту, поработать, реализовать свою мечту, ради которой сюда пришли.

— На орбите бывали и нештатные ситуации. Расскажите об этом. Какова роль Центра управления полетами, роль Земли в разрешении этих экстремальных обстоятельств?


— У нас были серьезные происшествия на станции «Мир» — столкновения, пожары. ЦУП — это голова и мозг всего полета, а экипаж до определенной степени — глаза и руки ЦУПа. Я бы сказал, что две трети успеха полета, а может быть, и больше, зависит от Земли, но в каких-то процентах — и от экипажа.

Программа каждого полета готовится на Земле. ЦУП рассчитывает все необходимые параметры для каждого режима, передает их на борт и организует его автоматически либо с помощью экипажа. И в том, что случаются аварийные ситуации, есть определенная вина и ЦУПа и экипажа — так называемый человеческий фактор. Но и техника порой подбрасывает сюрпризы, которые трудно предугадать,.

В 1997 году на станции «Мир» случился пожар. Экипаж успел только доложить о нем в ЦУП, и станция ушла на «глухие» витки, когда нет связи с Землей. И шесть часов, пока не было связи, ЦУП ничем экипажу помочь не мог, но в это время разрабатывал рекомендации на разные сценарии развития ситуации.

ЦУП анализирует состояние бортовых систем, формирует управляющие команды на борт, составляет программы работы экипажа и т. п. В общем, организует полет станции в целом. А экипаж, в основном, занят только ремонтно-восстановительными работами и научными экспериментами. Главный принцип один: максимально освободить экипаж от тех функций, которые может выполнить ЦУП. Конечно, экипаж может выдавать какие-то команды управления, но только по рекомендации ЦУПа.

— А бывают ситуации, когда рекомендации ЦУПа расходятся с мнением экипажа?


— Иногда такое бывает, но это не связано с какими-то принципиальными моментами. Например, экипаж может предложить изменения в график проведения экспериментов. Но это, как правило, происходит еще на стадии планирования. Бывает, что экипаж принимает какие-то решения без санкции с Земли, когда с ней нет связи. Была такая ситуация, когда летал Владимир Титов и Муса Манаров. Отказала система управления солнечными батареями, они перешли на ручное управление и повернули батареи так, чтобы на них все время светило Солнце, обеспечили максимальный приход электроэнергии. Космонавты безупречно отработали в этой ситуации, и ЦУП одобрил их действия.

Американцам проще: у них связь с Землей есть практически круглые сутки. На МКС мы тоже можем использовать американский канал при необходимости, в зависимости от этапа полета..

— Женщины и космос — тема отдельная. Вам довелось летать в составе экипажей, в которых работали женщины. Расскажите об этом.


— Получилось так, что в свой первый полет я стартовал с француженкой Клоди Дэе (впоследствии Дэе-Эньере), потом месяц летал с американской астронавткой Шеннон Люсид. Потом к нам прилетал «Шаттл» с Маршей Айвинс. Затем мы на МКС летали шесть месяцев с Пегги Уитсон. Один «Шаттл» к нам прилетел с Памелой Мелрой и Сандрой Магнус. Но, конечно, с Пегги летали дольше всех.

У меня всегда вызывало восхищение мужество, самоотверженность, преданность этих женщин своему делу. Ведь женщина-астронавт не принадлежит семье, своим детям. Но, например, американская астронавтка Айлин Коллинз успела четыре раза слетать в космос, причем дважды была командиром «Шаттла», а еще родить, если я не ошибаюсь, двоих детей, при этом будучи летчиком-испытателем. Вот какие женщины бывают!

Но женщина есть женщина. Она все чувствует по-особому. Однажды мне ночью не спалось, и я полетел к самому большому иллюминатору. Вижу: возле него совершенно неподвижно висит Клоди. Я спросил: «Клоди, как дела?», а она отвечает: «Валерий, я нахожусь в состоянии абсолютного счастья». Я говорю: «А что это такое?» «Не знаю», — отвечает. Вот пример женского восприятия космоса.

А с Пегги у нас был один интересный разговор. Я как-то спросил о ее отношении к феминизму. Она ответила: «Я — феминистка». — «Почему?» — «Я считаю, что женщины должны получать на работе столько же, сколько мужчины, потому что женщины не хуже мужчин». Я говорю: «Пегги, женщины лучше мужчин. Они добросовестны, внимательны, к партнерам совсем по-другому относятся. Они самоотверженны на Земле. Они полностью отдаются достижению поставленной цели и при этом терпеливы, уступчивы». Она на меня посмотрела внимательно: «Ты обманываешь. Ты не можешь так думать. Я никогда от тебя не ожидала, что ты такое скажешь». Тогда я спросил: «Пегги, ты мне веришь? Мне как человеку ты веришь?» Она отвечает: «Верю, ты мой командир». Я говорю: «Пегги, в этот момент ты должна мне поверить. Но есть у феминисток одно отвратительное качество — они ненавидят мужчин». «Ты что? Я люблю мужчин», — отвечает она. — «Тогда ты не феминистка, Пегги».

Когда мы летали с Пегги, в ее отношении к нам было заметно какое-то особое, женское, сестринское начало. Она так умело нас с Сергеем Трещевым опекала! Она изучила, какие продукты любит каждый из нас, и старалась именно их нам подавать. Этого можно было не делать, но она делала это так трогательно. А однажды она подготовила нам сюрприз: когда пришел очередной грузовик, она собрала все, что было у нас на борту, — булочки, специальное мясо, свежие помидоры, чеснок, сыр, яблоки — разогрела это все и сделала свежие гамбургеры. Это для нас было как свежая, земная пища.

Но в то же время, когда я нарушил циклограмму работы с одним прибором, она показала такой жесткий, мужской характер, что я первое время просто растерялся — не знал, как мне дальше себя вести. Только через пару часов я подошел к ней, мы откровенно поговорили, и все снова стало на свои места.

Сейчас Пегги снова готовится к полету командиром МКС на полгода.

Повторю еще раз: всегда восхищался тем, как женщины относятся к делу не только на земле, но и в космосе.

Француженка Клоди Дэе была потрясающей во всех проявлениях. Любой эксперимент — биологический, технический — она делала просто прекрасно. Никогда ни на что не жаловалась, все делала с удовольствием. Когда вела репортажи на Землю, она превращалась в актрису. Преображалась необыкновенно. Кстати сказать, Клоди после второго полета была министром французского правительства. На мой взгляд, это был достойный выбор.

То же самое и Пегги. Она могла быть разной: и гаечным ключом 36 на 38 работать, и тяжелый скафандр надевать, и в то же время могла быть необыкновенно чуткой, внимательной, женственной.

Хоть феминистки со мной будут спорить, но мы, мужчины, изначально предназначены для всяких встрясок, драк, мясорубок. Но все-таки мужик участвует в зачатии и уже этим свой след на земле оставляет. А женщине для этого надо выносить, родить, вырастить дитя. Представляете, на какое самоотречение способны женщины, если идут в нашу профессию, жертвуя всем ради нее?!

Правда, один ветеран наших космических полетов сказал: «Без женщин летать плохо, но с женщинами… еще хуже».

— А на каком языке разговаривают в международных космических экспедициях?


— Перед полетами мы учим английский, они — русский. Но в результате получается «рунглиш» — смесь английского и русского. Забавно было слышать от Шеннон Люсид вместо «смеяться» — «хихировать», вместо «складывать» — «пакировать». Она ко всем глаголам добавляла «ать», но все ее понимали. Перед полетом с Пегги ее преподаватель русского языка в Хьюстоне спросила у меня: «Валерий, на какую тему мне с ней заниматься в классе? О чем вы с ней будете говорить?» Ну я стал перечислять: русские и американские фильмы, книги... «Нет, для американцев книги — это не интересно». Искусство, театр… «Нет, что ты. Они об этом вообще не знают». Так мы с Пегги весь полет и проговорили о сельском хозяйстве. Она родилась на ферме, знает, как косить, сено скирдовать, осеменять коров, телят принимать, из какой части туши бифштекс получается сочным. Я не знал этих терминов по-английски, а она — по-русски… Объяснялись на пальцах. И вот у нас с ней, как только вечер, — сельское хозяйство. Но, как выяснилось, Пегги любит литературу и театр, в том числе и русский драматический…

— А ваша супруга не ревновала вас к тем женщинам, с которыми вы так долго были в космосе?


— Нет, она не ревнует… Или виду не подает. Мы вместе уже более 30 лет и хорошо понимаем друг друга.

Нельзя сводить взаимоотношения мужчины и женщины только к сексу. Люди ведь — существа духовные, и в нас заложен нравственный закон, которому мы стараемся следовать, и он не позволяет переступать некую грань порядочности.

— Валерий Григорьевич, а что для вас ветераны в космонавтике?


— Мы с удовольствием их слушаем. Вернувшегося после полета космонавта приглашаем в отряд, и он начинает рассказывать о том, что пережил в космосе, описывает конкретные ситуации. Это очень важно. И такой разговор не к поучениям сводится, нет! Космонавт делится своим опытом, и это ценно, ведь, возможно, вслед за ветераном ты полетишь и окажешься в схожей ситуации. Ветераны — наш золотой фонд. Ни одно мероприятие Центра не проходит без их участия, и не только космонавтов, но и всех ветеранов — сотрудников ЦПК. Хороший и мудрый совет, основанный на личном опыте, может дать только ветеран. Решение очень важных вопросов, связанных с дальнейшей судьбой Центра, немыслимо без наших «старейшин».

— Каких государственных наград вы удостоены?


— У меня Золотая Звезда Героя России и орден «За заслуги перед Отечеством». Есть и медали.

— А в своем родном городе вы наверняка — знаменитость номер один, почетный гражданин. Как вы увековечены на родине?


— Я горжусь тем, что являюсь почетным гражданином города, хотя не совсем соответствую этому статусу. Обращалась еще инициативная группа, просила согласия назвать улицу и школу моим именем. Я ответил: «После смерти».

Из шести миллиардов землян в космосе побывали около пятисот — один из 12 миллионов. Настоящие избранники и, вероятно, не только человечества. После беседы с В. Г. Корзуном захотелось поверить, что каждый из них такой — с интеллектом ученого и глубокой внутренней работой, какую встретишь только у истинно верующего.

Зоя Выхристюк