Караченцев Игорь Дмитриевич

 


Доктор физико-математических наук, профессор, заведующий лабораторией внегалактической астрономии и космологии, лауреат премии имени Ф. А. Бредихина Российской академии наук


Игорь Дмитриевич КАРАЧЕНЦЕВ

— Игорь Дмитриевич, вы могли бы рассказать нашим читателям о том, что из себя представляет Вселенная с точки зрения того, что знает об этом человечество?


— Если очень кратко, то космология — это наука о Вселенной в целом. Она существует как наука, начиная с первых космологических работ Альберта Эйнштейна, то есть меньше ста лет. Я убежден, что это чрезвычайно увлекательная наука. Нет в естествознании более интересной области знаний, чем космология. Объясню, почему это так.

Когда я был еще студентом, космология была другая. Все в наших представлениях о Вселенной было устоявшимся: есть наша планета Земля и другие планеты, которые вращаются вокруг Солнца, на расстоянии нескольких тысяч световых лет есть другие звезды, и вокруг них тоже, по-видимому, есть планеты. Все эти звезды группируются во вращающуюся звездную систему — Галактику. Есть другие галактики, о которых как о звездных системах мы узнали в середине прошлого века. Эти галактики группируются в скопления. Получается такая как бы механическая картина, где все шевелится и вращается, потихонечку эволюционирует. И наша задача состояла в том, чтобы понять, как образовалось газопылевое облако, как оно сгущалось, образовывались планеты…

Но сейчас эта картина кардинально изменилась.

В чем прелесть современной космологии? В том, что это наука, которая резко меняет свою парадигму, представление об этом мире. Оказалось, что прежняя картина совершенно неправильная. Как выяснилось, мы знаем о свойствах всего лишь одного процента материи нашей Вселенной. И вот для того, чтобы понять, что представляют из себя остальные 99 процентов, мы и наводим телескоп на небо. Буквально в последние пять-шесть лет произошла решительная перестройка представлений о том, как устроен космос. Оказалось, что остальные 95 процентов вещества — это так называемая темная материя, единственный способ проявления которой — гравитация. Мы можем почувствовать ее разными способами. Скажем, видимая, светящаяся материя скучивается, и темная материя — тоже, причем в тех же местах, что и галактики, но еще более сильным образом. Если мы рассматриваем большой агрегат, состоящий из галактик, то доля темного вещества, темной материи там будет еще больше в процентах от общего объема. Действие этой темной материи состоит в том, что она ускоряет движение галактик. «Газ», состоящий из галактик, обладает большей температурой, чем можно было бы считать, измеряя массы самих этих светящихся галактик. Это один способ проявления темной материи.

Буквально в последние годы появился новый метод исследований. Оказывается, вокруг богатых скоплений галактик, таких массивных концентраций видимой и темной материи мы видим факты гравитационного линзирования: большие массы темного вещества отклоняют и искривляют лучи, и если рассмотреть геометрию этого явления, то получим полную аналогию с оптикой. Поэтому и употребляют оптический термин «гравитационная линза». Происходит фокусирование лучей, и мы можем видеть увеличение более далеких объектов за счет того, что эта темная материя работает как линза.

Вот такими косвенными методами удается доказать, что 95 процентов вещества во Вселенной — это ранее не видимая темная материя.

В последние годы выяснилось, что и этого было недостаточно для полной картины. По современным представлениям, кроме этого есть еще одна форма материи, уже не вещества, а материи, так называемая темная энергия. Это некая сила, которая действует в любой точке Вселенной так же, как и гравитация. Но, в отличие от гравитации, она отталкивает галактики, звезды, все предметы друг от друга. Причем если для гравитационного взаимодействия характерно то, что чем дальше два предмета друг от друга, тем слабее взаимное притяжение, то для этой космической силы отталкивания картина обратная — чем дальше друг от друга два тела, две галактики, тем сильнее они друг от друга отталкиваются. В нашем быту ничего подобного нет, поэтому когда наш мозг пытается это себе представить, то ему не на что опереться. Но, тем не менее, это так, это установленный факт. Универсальная сила отталкивания многолика. Ее называют еще космическим вакуумом. О его существовании физики подозревали давно. Скажем, лет 60–70 назад уже были на этот счет некие чисто теоретические предположения, но они вдруг неожиданно подтвердились наблюдениями. И это новое явление мы встроили в общий каркас физических знаний.

— Почему открытие космического вакуума столь важно?


— Ну, во-первых, оказывается, что темная энергия доминирует над всем. Эта универсальная сила отталкивания управляет и будет бесконечно долго управлять поведением нашей Вселенной. Раньше мы терялись в догадках: мы знали, что галактики разбегаются, это подтверждает явление красного смещения. Существовали разные варианты дальнейшей жизни Вселенной: либо она, замедляясь из-за взаимного притяжения галактик, остановится в какой-то момент и начнет снова сжиматься в одну точку, либо будет бесконечно долго расширяться. Сейчас ответ на этот вопрос таков: расширение мира галактик, расширение Вселенной будет проходить бесконечно. Почему? Потому что чем дальше отталкиваются друг от друга галактики, тем слабее их взаимное притяжение, а сила отталкивания тем сильнее, чем больше между ними расстояние. То есть с течением времени меняется баланс сил отталкивания и притяжения, и сила отталкивания будет преобладать бесконечно. Так что конечная стадия развития нашей Вселенной теперь известна.

Я подчеркиваю, что этот ответ появился всего лишь несколько лет назад. Это показывает, насколько динамично развивается космология, и для этого нам понадобились наблюдения на самых лучших телескопах.

Конечно, это в каком-то смысле трагедия для некоторых областей науки. Ведь происходит ломка парадигмы, вся наша архитектура знаний вдруг начинает рассыпаться, все приходится пересматривать. Но в этом есть своя прелесть, потому что появляется совершенно новый взгляд на наш мир, появляется поле деятельности для того, чтобы очень сложными наблюдательными способами проверить одну возможность и опровергнуть другую. Потому что хуже всего в науке — это когда накапливаешь какие-то новые факты, к одному добавляешь другой, но принципиально в картине ничего не меняется. Наступает застой, спячка. Сейчас же происходит радикальное изменение наших представлений о судьбах мира, о том, чем наш мир заполнен. Этого ведь нет нигде… Вот в физике была такая эпоха, когда осваивали атомную, термоядерную энергию, но это не имело отношения к глобальным представлениям о мире. То, что сейчас происходит в космологии, связано с нашими представлениями о том, как устроен мир, как мы его понимаем, и вот здесь — настоящая революция. Невольно вспомнишь Фета: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…» Так что в этом смысле мы, астрономы, блаженны и счастливы, что занимаемся такими злободневными делами. Большое счастье, что я и мои коллеги оказались в самой гуще таких динамичных изменений в наших фундаментальных знаниях о Вселенной. При этом должен сказать, что когда я был студентом, наш учитель, заведующий кафедрой, рассказывал нам классические вещи, и совершенно не было и намека на то, что все это сменится самым радикальным образом. Вот такие у нас сейчас происходят увлекательные события…

— А в силу каких причин и обстоятельств вы оказались на самом, так сказать, передовом рубеже этих событий?


— Понимаете, у этого вопроса есть две стороны: почему я оказался в этом месте и почему я оказался в этом месте именно в данный момент времени. На второй вопрос я могу дать только общий ответ: так получилось, что астрономия сейчас очень быстро развивается. А вот первое, почему именно здесь? Потому что, когда я уже был студентом, я услышал о том, что в нашей стране собираются построить большой телескоп и для него подыскивают место. Все мы понимали, что чем больше телескоп, тем больше возможности обнаружить что-то совершенно неожиданное. Поэтому я к этому не прямо, а может быть, косвенно как-то, подспудно готовился.

Я окончил Киевский университет, приехал в Бюраканскую обсерваторию в Армении. Там меня увлекли идеи академика Амбарцумяна. Они были очень яркие! Виктор Амазаспович Амбарцумян был глубоко уверен в том, что наша картина мира на тот момент — а это были 60-е годы — совершенно далека от истины. У него был другой взгляд. Он считал, что есть некие точки во Вселенной, находящиеся в так называемом состоянии сверхплотной материи, которые способны взрываться. Потом он конкретизировал свои идеи: говорил, что ядра, которые находятся в центре нашей и других галактик, — это как раз такие точки, из которых выбрасывается вещество, а из него формируются звезды. Эта картина не получила наблюдательного подтверждения, но она была очень яркая и, конечно, увлекала, будоражила молодой ум. Поэтому я сразу после университета поехал в Бюраканскую обсерваторию, работал там. А потом, защитившись, вернулся в Киев и читал лекции студентам в университете лет пять примерно. Но в Киевском университете была своя тематика — там занимались кометами, планетами, метеоритным веществом. А на изучение галактик ставок в университете не давали, и студенты, которые слушали мои лекции и хотели тоже заниматься галактиками, оказались здесь. Вот так и получилось, что когда появилась возможность наблюдать на этом телескопе, то все потихонечку начали стекаться сюда. Я приехал в 1971-м, то есть за пять лет до начала работы телескопа, и поначалу мы занимались не астрономией, а техническими, инженерными проблемами: испытаниями качества оптики, систем, которые наводили и отслеживали ведение телескопа.

— Короче, они были неизбежными, но, с точки зрения исследований, не приносили удовлетворения…


— Да, кто-то должен был делать эту тяжелую черновую работу, и она легла на плечи нашего поколения, которое пришло в обсерваторию в начале 70-х годов.

Я сейчас совместно с австралийцами веду наблюдения на новом, очень интересном, большом радиотелескопе в Индии. Диаметр этого телескопа — примерно 30 километров. Это фактически система радиотелескопов, которые перемещаются друг относительно друга. С помощью Интернета я получаю информацию оттуда, и здесь можно заниматься ее обработкой.

У меня есть и другая наблюдательная программа — на космическом телескопе «Хаббл». Данные с него обрабатываются, архивируются, и мне сообщают время, когда я получу доступ к очередной порции наблюдательных данных. Вот в таком режиме удаленного доступа мы можем работать и на нашем шестиметровом телескопе. Мы сидим в теплом помещении и на экране компьютера видим, как наводится телескоп на Галактику, даем команды, как его позиционировать, чтобы получить нужный нам результат. Сегодня процесс наблюдения не требует героических усилий. А тогда, в 70-е, все было совершенно по-другому. В эпоху испытания зеркала, когда многое было неустроенно, мы сидели в стакане телескопа по 10 — 12 часов. Зимними ночами там очень холодно, но отапливать нельзя, потому что теплые потоки воздуха, находясь в оптическом пучке главного зеркала, размывали бы изображение звезды. Мы сидели там, стучали зубами, замерзали, но старались получить идеальное изображение звезды.

Сейчас все так комфортно, но я не могу сказать, что сегодня наблюдения простые. Центр усилий переместился с физической работы в интеллектуальную область. Во время наблюдения ты сидишь в теплой комнате, но нужно очень быстро шевелить мозгами и соображать, чтобы у тебя телескоп не простаивал между экспозициями, чтобы была максимально полная отдача от того куска наблюдательного времени, который тебе выделили. Но это тоже интересно и увлекательно.

— Игорь Дмитриевич, а с позиции сегодняшнего дня, с точки зрения того, чем вы занимаетесь, о каком инструменте вы могли бы мечтать? Какими параметрами он должен обладать, чтобы дать максимальную информацию, которая окончательно расставила бы точки над i в общей картине мира?


— Отвечая на этот вопрос, я хочу сказать, что в 60-е годы на волне интереса к космонавтике астрономы были уважаемыми людьми, а фундаментальная наука ценилась. Профессор — это был человек, на которого смотрели с восхищением. Сейчас профессор получает в три раза меньше, чем водитель троллейбуса, а соответственно, и авторитет у него такой же. К сожалению, нынче в российской астрономии полностью отсутствуют проекты, сравнимые по масштабам с теми, что были в 60-е годы, на заре космонавтики. Буквально позавчера у нас на семинаре, которым я в обсерватории руковожу, выступали наши коллеги из Индии. Они рассказывали о том, что занимаются строительством 10-метрового телескопа. Они уже выбрали место в Гималаях. Его собираются поставить в горной местности на высоте четырех с половиной километров, то есть большая часть атмосферы лежит уже под телескопом, и все наши проблемы с волнистостью, турбулентностью атмосферы там не настолько актуальны. Там разреженная атмосфера, и просидеть всю ночь, наблюдая, практически невозможно — это опасно для здоровья. Поэтому они передают информацию через геостационарный спутник в обсерваторию, туда, где комфортно. Могут и к нам ее передавать, если мы захотим участвовать в этом проекте финансово. Для нашего государства, которое получает огромные суммы за нефть, потратить полтора-два миллиона нефтедолларов на такой проект не представляет проблемы, зато это будет окупаться очень интересными астрономическими наблюдениями. Почему это не делается, для меня непостижимо.

Я возвращаюсь к вашему вопросу: что и на каком идеальном телескопе хотелось бы понаблюдать… Понимаете, на него нельзя ответить одной фразой. Есть большие проекты. Вот сейчас пока еще не строятся, но уже просчитываются на компьютерах несколько проектов сверхбольших оптических телескопов, у которых диаметр зеркала 30 метров, есть даже проект с диаметром 100 метров. Это страшно дорогие проекты на миллиарды долларов. Это проект не одного государства, а всего человечества. Построить такой 100-метровый оптический телескоп — это бросить вызов всей нашей современной технологии. И я думаю, что такой телескоп будет построен. Не на Земле, а скорее всего, на Луне: там гравитация меньше. Хотя затраты, чтобы переместить туда отдельные элементы этого телескопа, весьма значительны. Его нужно будет доставлять на Луну отдельными сегментами, а потом он будет там юстироваться, чтобы все работало как единая оптическая поверхность. Но методы для этого известны.

Тут могут быть совершенно неожиданные решения. Один француз, у которого очень яркое и нестандартное мышление, придумал проект газообразного телескопа. Как это представить? Скажем, жидкие телескопы уже работают на земле. Представьте себе: заполняют, грубо говоря, здоровенное ведро — большой бассейн ртутью на платформе, заставляют это вращаться и получают параболическую поверхность, которая позволяет фокусировать лучи. Понятно, что это может работать только в зените: наклонять такое жидкое ртутное зеркало невозможно. Но и в таком режиме тоже можно наблюдать, потому что небосвод вращается, и мы можем видеть последовательно разные участки неба. Потом можно переместить этот жидкий ртутный телескоп куда-нибудь в другую географическую точку и снова изучить полоску на небе.

А идея газообразного телескопа совершенно другая. Этот проект предполагается осуществить в космосе. Представьте себе громадную лазерную установку, которая строит некую лазерную голограмму. Этот объем заполняется парами натрия, в узлах этой голограммы отдельные атомы натрия задерживаются, и эта голограмма начинает приобретать очертания материального телескопа. Она приобретает возможность отражать лучи далеких галактик, и там, в фокальной плоскости такой голограммы, можно ставить светоприемную аппаратуру.

Мне кажется, что 100-метровый телескоп на поверхности Луны был бы самым подходящим и идеальным инструментом. А какой-нибудь студент с яркой фантазией, как у этого французского астронома, может придумать что-нибудь такое, что все бросят строительство этого 100-метрового телескопа на Луне и начнут осуществлять более дешевый, более оригинальный проект.

В астрономии сейчас фактически все крупные телескопы работают как один организм. Это особенно видно в радиодиапазоне. Наш РАТАН-600 вместе с американскими, европейскими, австралийскими телескопами в определенные моменты времени работает в составе единой общепланетарной телескопической системы. Все, что попадает на эти поверхности, записывается, затем сводится в одно место и обрабатывается компьютером, чтобы получить сигнал, соответствующий телескопу диаметром в Землю. Иногда и оптические телескопы работают в таком режиме, хотя есть причины, по которым это очень сложно организовать. Тем не менее, попытки таких наблюдений делаются. Фактически процесс астрономических наблюдений все время движется в сторону именно общепланетарной деятельности.

Буквально в последние три-четыре года выяснилось, что процесс астрономических наблюдений представляли себе раньше слишком упрощенно, как-то классически: надевает астроном шапочку и идет, смотрит в трубу на небо. Сейчас процесс наблюдения требует вести непрерывный патруль за всем небом. В идеале должны быть не очень большие — размером в метр-полтора — телескопы, но которые видят все, что происходит на небе по всей небесной полусфере. Они должны быть и в северном и в южном полушариях, и по географической долготе расположены таким образом, чтобы в каждый момент времени мы видели, что происходит на небе.

— Почему это так важно?


— Потому что оказалось, что помимо явлений, которые происходят за месяцы, годы, есть настолько быстротекущие события, что вся картина развивается за доли секунды. Такому явлению есть определение — это взрыв. Поле зрения, которое в процессе наблюдения может видеть наш шестиметровый телескоп, составляет всего лишь одну миллионную часть от общей площади неба. То есть надо посадить миллион таких астрономов, чтобы они смотрели в разные точки. Но это невозможно. Поэтому обходятся более дешевыми средствами: ставят сравнительно маленький телескоп, но светоприемная аппаратура вводится такая, что позволяет следить за всем небосводом. Оказывается, что на небе действительно происходят такие резкие энергетические события, вспышки, которые раньше ускользали от нашего внимания. Происходят они на очень больших расстояниях. Например, взрывается двойная звезда: в одной постепенно выгорает ядерное топливо, происходит взрыв, она разлетается за секунды, а вторая улетает со стационарной орбиты. Такие явления хорошо видны в рентгеновском, гамма-диапазоне. Но и в оптике и в радиодиапазоне это наблюдается. И сейчас астрономы пытаются работать таким образом: ведется постоянный патруль неба на маленьких оптических телескопах, а если рентгеновские телескопы зарегистрировали вспышку, то буквально через одну-две секунды на этот участок неба специально наводится оптический телескоп и продолжается наблюдение в оптическом спектре. Вот такая сейчас астрономия. И может случиться так, что через 10 лет все астрономы будут работать на одном телескопе: все телескопы мира будут работать как единый инструмент.

— А вы считаете, что если человечество не может объединиться по проблеме выживаемости в плане экологии, оно в состоянии объединить свои усилия для того, чтобы понять, что происходит во Вселенной?


— Ну каждый человек, в общем-то, оптимист. Без надежды жить трудно. Хотелось бы верить, что такая задача объединит усилия разных стран. Хотя понятно, что сделать это очень непросто. Это то, к чему надо стремиться. По большому счету, престиж страны определяется тем, что она ставит себе значительные цели в познании окружающего мира. Понятно, что надо решать земные проблемы, но и без стремления к небу нельзя. Но как все получится, трудно предсказать.


В нашей Галактике — сотни миллиардов звезд, вокруг каждой или почти каждой есть планеты. Самих галактик примерно триста миллиардов. Это то, что доступно нашим телескопам. Допустим, вокруг каждой звезды — десяток планет. Если все перемножить, получается колоссальная цифра. Вот почему мы не видим разумной жизнедеятельности, которая происходила бы в других цивилизациях. Мрачные люди объясняют это тем, что каждая цивилизация, развиваясь, прерывает свое развитие то ли из-за каких-то ядерных конфликтов, то ли по другим причинам. Возможен и такой вариант, что она теряет интерес к познанию окружающего мира: на каком-то этапе развития цивилизации становится не интересен технологический процесс развития. Она перестает осваивать новые виды энергии, потому что ей достаточно и того, что имеется. Она себя обеспечивает питанием — нет проблем, никто не голодает. Как дальше развиваться цивилизации в таких условиях? Некоторые считают, что образцом может быть некий восточный эзотерический тип развития, когда цивилизация смотрит в глубь себя, занимается медитацией, как йоги. По этой причине цивилизация может не проявлять себя в космосе, и тогда не удивительно, почему мы не видим ее проявлений со стороны. Есть разные траектории и для нашей цивилизации. По какой она пойдет? Не хотелось бы думать, что по печальной — по пути конфликтов, столкновения религий, например. Вообще говоря, это тоже предмет астрономии: пытаться наблюдать небо в поисках других цивилизаций.

Вот у меня в свое время был очень интересный разговор с польским писателем Станиславом Лемом. Он, к сожалению, недавно умер. Когда-то мы с ним часа четыре говорили об этом. Он, между прочим, был оптимистом и считал, что другие цивилизации продолжают существовать, но не видны, не проявляют себя, потому что уходят в глубь себя, им достаточно ресурсов на поверхности собственной планеты.

— А можно перейти к вопросам личного характера? Вы окончили университет в Киеве. По какой специальности?


— Специальность у меня — «Физик, астроном, преподаватель физики и астрономии». После окончания университета меня распределили в Министерство геологии. Я должен был поехать в какую-то геологическую контору. Мне этого не хотелось, и я написал письмо академику Амбарцумяну. Во время учебы три месяца я был на практике в обсерватории, которой он руководил. Академик Амбарцумян прислал мне письмо с приглашением. Так мне удалось осуществить свои намерения, то есть я как бы взял свою судьбу в свои руки. Я считаю, что так должен поступать каждый: не плыть по течению, а делать то, чем по-настоящему увлечен. Только в таком случае отдача будет максимальной. По Платону, идеально такое общество, где каждый занимается тем, что ему интересно.

— Скажите, а вас с самого детства интересовали вещи глобального свойства? Можете о себе так сказать?


— Меня с 12 лет привлекало небо. Мой первый снимок неба был как раз в 12 лет. Я пытался понять, как выглядят звезды. Потом, через пару лет, пошел в астрономический кружок при киевском планетарии. Туда можно было приходить всем, кому это интересно. Мы обсуждали разные астрономические проблемы, и уже потом, оканчивая школу, я понял, что меня ничего, кроме астрономии, не интересует. Сдал все экзамены, поступил в университет, учился. У нас была такая живая компания. На курсе астрономов нас было всего девять человек. Мы написали письмо академику Михайлову, директору Пулковской обсерватории. В те времена между Советским Союзом и Китаем была дружба, а по нашим представлениям, только на Тибете можно найти хорошие условия, чтобы построить большой телескоп. Мы писали, что готовы поехать в Тибет и там, на высоте пяти тысяч метров, жить и наблюдать… Ну, в общем-то, такие романтики, в основном, в астрономию и шли. Потом они обычно разочаровывались — жизнь заземляет…

И когда я «стал на рельсы», получил астрономическое образование, то понял, что это как-то надо дальше в себе развивать. И поехал туда, где, с моей точки зрения, занимались самыми интересными вещами, — к академику Амбарцумяну. А когда узнал, что строят шестиметровый телескоп, прошел по конкурсу и в 1971 году перебрался сюда.

— А вы согласились бы с такой точкой зрения, что люди, подобные вам, занимающиеся космологией, — это белая кость среди всей касты астрономов и астрофизиков, потому что рассматривают вопросы сущностного, более глобального плана?


— Хоть я и занимаюсь космологией, но я астроном-наблюдатель. Я имею дело с конкретными объектами, пытаюсь обобщать то, что вижу. А есть люди более высокого плана, для которых Вселенная — некий целостный организм, развивающийся по законам, которые они пытаются угадать. Это, как правило, физики-теоретики.

У нас раньше была очень мощная школа таких вот теоретиков, скажем, академик Зельдович и его ученики. Она была признана во всем мире.

Андрей Дмитриевич Сахаров был космологом. Кстати, ему принадлежит идея о том, как выглядела Вселенная в течение первых нескольких секунд после начала расширения, глобального взрыва. В космологии есть устоявшийся термин «звуковые колебания Сахарова». В эти секунды в искривленной, замкнутой самой в себе Вселенной, как в неком расширяющемся, но замкнутом шаре, по представлению академика Сахарова, должны были происходить звуковые отражения, образовываться стоячие волны. И это нашло подтверждение в наблюдениях астрономов.

Так что есть люди — не астрономы, а физики, которые занимаются общим устройством нашего мира, космологией в чистом виде. Нам, наблюдателям, до них, конечно, очень далеко.

Понимаете, каждый человек, кто размышляет об устройстве Вселенной, видит кайф в чем-то своем. Я, например, испытал большую радость, когда мне удалось обнаружить два новых спутника в туманности Андромеды. Для меня это было эмоционально очень большим событием.

— Это было именно ваше открытие: то, что никто не заметил, наблюдая за этой туманностью, вам увидеть удалось?


— Да. Правда, в этом открытии есть и радостная и немного горькая составляющие. Для астрономического мира это открытие прозвучало в американских научно-популярных журналах. Я хотел поделиться радостью с нашими российскими читателями, написал в «Известия», что, мол, могу подготовить заметку о том, какое открытие произошло у нас на шестиметровом телескопе. Но ни ответа, ни привета, ничего! Понимаете, в последние 10–15 лет у всех сложилось такое ощущение, что основные астрономические открытия происходят где-то на Западе, а у нас такого быть не может.

Для меня, конечно, это было очень большим эмоциональным событием. И, конечно, важно то, что, работая на таком большом телескопе, поневоле общаешься с большим количеством коллег по всему миру. Мне приходилось ездить для наблюдения в Пуэрто-Рико. Там большая каменная чаша диаметром 300 метров была отполирована бульдозерами для радиотелескопа. В Германию приходилось частенько ездить — там большой полноповоротный радиотелескоп, который можно наводить в разные точки неба. Сейчас у меня идут наблюдения на австралийском радиотелескопе, на космическом телескопе «Хаббл». Спасибо Интернету: я просыпаюсь, прихожу на свое рабочее место, смотрю свою электронную почту и первое, что вижу, — проснулись австралийцы, у них есть какие-то ко мне вопросы. Я с ними пообщался. Потом посылаю свои сообщения в Германию, Англию, Португалию. Затем просыпается Восточное побережье Америки. Где-то через два месяца я поеду на Гавайские острова для обработки полученных данных: там наблюдения уже состоялись. И мой коллега, работающий на Гавайских вулканических островах, просыпается тогда, когда я заканчиваю свою работу. Я не знаю, у кого кроме астрономов возникает такое ощущение, что мы все, облепив земной шар с разных сторон, просыпаемся в свое географическое время, но все — в едином организме. Вот это тоже греет астронома-наблюдателя…

— Наверное, многие ваши коллеги хотели бы получить возможность доступа к наблюдению с того или иного телескопа по всему миру. Почему перст судьбы пал на вас? Доступ к данным с телескопов по всему миру — показатель ваших научных достижений, вашего имени в этой сфере?


— Я бы не утверждал это столь категорически. Существует понятие виртуальной астрономической обсерватории. Все наблюдения, которые выполнены моими сотрудниками, не лежат где-то в архивах. Я их не прячу, а выставляю на своих страничках в Интернете. И любой человек, который на эти данные может посмотреть с другой точки зрения, в состоянии воспользоваться ими. В этом смысле громадные архивы наблюдений на космическом телескопе «Хаббл», на других телескопах доступны.

— То есть это некоммерческая информация, за которую нужно платить.


— Абсолютно…

— Значит, человечество не поставило взаимоотношения в научном мире на коммерческие рельсы?


— Тут есть только слабое ограничение. Скажем, я подаю заявку на наблюдения с космического телескопа «Хаббл». Я это делаю уже в течение примерно двенадцати лет. Поначалу, в первые годы, я получал вежливый отказ. Но потом мне стали давать время, потому что я приходил на этот орбитальный телескоп, где конкуренция ужасная, с объектами, которые сам обнаружил и уже наблюдал на каких-то других телескопах. То есть я мог доказать: то, на что я собираюсь использовать очень дорогое время орбитального телескопа, стоит на громадном фундаменте большой подготовительной наземной работы. И все это чисто на конкурентной основе. Я здесь с грустью должен отметить, что программа нашей лаборатории — единственная программа от России, которая получила доступ к космическому телескопу, благодаря тому, что мы подготовили наши наблюдения на шестиметровом телескопе.

В течение четырех месяцев с момента получения этих данных мне дают возможность распоряжаться ими так, как я хочу, а потом они попадут в общий архив для всеобщего доступа, и любой заинтересованный человек может этими данными пользоваться и интерпретировать их так, как считает нужным, в том числе и опровергать мои утверждения. Это очень справедливая система. Но при этом я хочу подчеркнуть этот самый конкурентный момент: заявляют многие, а дают избранным, единицам, но избранным не потому, что кто-то кому-то позвонил и сказал, что надо дать время. К счастью, все это решается не так. Там работают эксперты, причем они друг о друге ничего не знают. Далее все сводится воедино программным комитетом, ранжируется по числу набранных баллов и счастливчикам сообщают, что им выделено время на этом самом телескопе.

Я как астроном уже опубликовал больше трехсот статей. Это учитывает так называемый индекс цитируемости. Согласитесь, человек может заниматься тем, что он считает очень важным, но все остальные коллеги так могут не считать и его статьи не читать либо, читая, откладывать в сторону как не имеющие научной ценности, и не цитировать, не использовать в своих исследованиях. А есть работы, которые вызывают большой резонанс. По тому, как цитируется та или иная статья, можно составить представление о ее ценности для науки. Раньше индекс цитируемости публиковали в виде огромных томов, набранных мельчайшим шрифтом, который можно было разобрать только с помощью лупы. Сейчас же это все доступно в электронном виде, вся картина обратных связей в науке видна и прозрачна, и это в значительной степени упрощает конкурентные оценки.

— В этом смысле можно сказать, что наука осталась одной из чистых зон, где, в сущности, твои личностные достижения могут быть оценены не по телефонному праву…


— Да, но с некоторой оговоркой. Она вот какая: когда смотришь по индексу цитирования, то, скажем, какого-нибудь российского ученого, который интенсивно работает, публикует свои труды, как правило, цитируют меньше, чем западного. Причина здесь финансовая: он публикуется в российском журнале, который не переводился и не переводится на иностранные языки, не закупается для библиотек, поэтому не каждому можно эту статью увидеть. Но я в скобках замечу, что истинно важная научная работа все же не останется незамеченной, рано или поздно она получит должное цитирование.

Вторая оговорка состоит в том, что человек, который имеет финансовую возможность ездить на все конференции, свои идеи не только публикует в виде статей, но и рассказывает о них, заводит контакты. Его точку зрения знают очень многие коллеги и на него ссылаются. Да, в науке существует довольно объективная система взаимных оценок, но с некой поправкой на то, что условия, в которых работают ученые, разнятся.

— Общаясь с вами, понимаешь, что у вас энтузиазм не пропал, не иссяк. Как вы сохраняете такой живой интерес к делу, которым занимаетесь? Ведь наверняка есть много вещей рутинного свойства. Какова природа этого интереса? Финансовая? Научная?


— Наверное, я могу ошибаться, но финансовый интерес присутствует в слабой степени, потому что лет 10–15 назад мы занимались нашими исследованиями, когда просто есть нечего было. Я работал в Бюраканской обсерватории, там в 1964 году, когда сняли Никиту Хрущева, просто не было хлеба. Был какой-то эрзац с опилками, и академик Маркарян, чье имя носит сейчас тысяча небесных объектов, например галактики Маркаряна, вынужден был специально получать белый хлеб без всяких примесей, потому что у него была язва желудка… Понимаете? Человек мог бы пойти и зарабатывать себе на кусок хлеба каким-то другим способом, но даже в такие трудные времена ученый не оставил свою деятельность. Так что финансовая сторона вторична, даже третична. Конечно, хорошо, когда у тебя не болит голова о том, где достать пропитание для своих детей, но не это главное. Происходит некий естественный отбор, по-видимому. Еще со времен, когда человечество жило в пещерах, училось разводить огонь, была какая-то категория людей, которые любили подежурить у костра, при этом они смотрели на небо, были меньше «заземлены», вычисляли солнечные затмения. Такая группа есть, она небольшая, но постоянная на протяжении всей эволюции человечества. Я думаю, что у таких людей заложена какая-то программа: они хотят разобраться, как устроена жизнь звезд или галактик. Будь астрономия тусклой наукой, которая медленно накапливала бы какие-то крупицы, может быть, к 65 годам и угас бы мой энтузиазм. А тут ты видишь, что с каждым годом проявляются все новые и новые грани этого необычного здания, которое называется Вселенной.

Более того, сейчас совершенно фантастические вещи мыслятся в космологии. Есть такие представления, что расширяющаяся Вселенная, которая заполнена миллиардами галактик, — это только маленькая часть всего целого, маленький пузырек, и рядом имеются другие такие же пузырьки, которые тоже расширяются. Эта картина множественной Вселенной выглядит еще более грандиозно. Повторяю: это не просто какие-то абстрактные рассуждения, есть не прямые, но веские указания, что таким образом все и устроено. Может случиться, что лет через 15–20 нам удастся проникнуть мыслью за пределы нашего пузырька, нашей Вселенной, забраться в другие миры. Может быть, топология нашей Вселенной сложна, а мы себе ее слишком просто представляем, и существуют какие-то возможности туннельным образом проникать в другие вселенные. Об этом сейчас только фантасты говорят, но это, в общем-то, не сбрасывают со счетов и серьезные физики-теоретики.

Человек хочет понять все, что ему было интересно со школьных, студенческих времен, и темпы развития науки таковы, что все время подогревают этот интерес и показывают новые и новые возможности. Я считаю, что мне просто повезло, что я родился в такое время, когда так бурно стали развиваться астрономия и космология.

— Чтобы так мыслить и действовать, нужно обладать определенным запасом энергии, личной, внутренней энергии, физической энергии… Откуда вы ее черпаете?


— В свое время, когда я чувствовал недостаток этой внутренней энергии, я занимался йогой. И я понял, что важно не то, какое количество этой внутренней энергии в тебе клокочет. Проблема в том, чтобы она правильно расходовалась: не надо расходовать ее равномерно во все стороны. Ты всегда должен понимать, что для тебя главное, а что — вторичное, и эту внутреннюю энергию нужно концентрировать именно на главном. Другого способа не существует. Только так. Если ты решил, что это для тебя главное, то ты должен быть в состоянии ограничить себя, не заниматься боковиной, а заниматься тем, что ты считаешь самым главным…

— То есть вы хотите сказать, что себе в жизни ставили много самоограничений…


— Конечно. Это, может быть, самое главное. Человек должен уметь себя ограничивать и направлять свою энергию на то, что считает нужным… Понимаете, ведь типичный вариант такой: человек — умница, он все понимает, все видит, что вот это главное, а это — второстепенное, но ему не хватает воли… Нужна некая внутренняя тренированность, и я потому про йогу вспомнил, что для меня эти занятия давали возможность управлять собой. Это очень важно… Если вы поковыряете каждого человека, который имеет опыт научной работы, вы убедитесь, что он умеет управлять собой…

— А вы религиозный человек?


— Часто научные работники отвечают на это так: «Для того, чтобы объяснить какой-то круг явлений, мне не требуется гипотеза существования Бога». Я не исключаю того, что в какой-то момент времени почувствую, что мое атеистическое состояние недостаточно для того, чтобы находиться в гармонии с самим собой, что надо подняться еще на какую-то ступень самопознания. Но пока в своей профессиональной деятельности и жизни я без этого обхожусь.

— Чтобы так самоотверженно заниматься научным поиском и реализовывать себя в этой области, кто-то должен организовывать быт. Наверняка была в вашей жизни любовь, она должна была принять ваш образ жизни для того, чтобы быть рядом. Вы же семейный человек?


— Да, я семейный человек. Мне очень повезло: у меня жена — астроном. Мы учились на одном и том же курсе в университете, а когда я приехал работать в Бюраканскую обсерваторию, то через два года туда приехала жена. Потом мы вернулись в Киев. Когда я почувствовал, что преподавательская деятельность — это не мое, перебрался сюда. Приехала жена с дочерьми. А потом девочки подросли, и возникла проблема школы: их каждый день возили в школу в станицу Зеленчукскую. Представляете, каждый день по 50 километров…

— А здесь не было школы?


— Не было. Моя жена как раз и была тем человеком, кто настоял, чтобы здесь появилась школа. Но это было уже после того, как наши дети у бабушек в Киеве, Чернигове оканчивали школу. А когда в 1986-м произошла катастрофа в Чернобыле, жена уехала к детям. Вот с тех пор уже 20 лет она там. Дети окончили школу, старшая — университет, младшая пошла по художественной линии…

Понимаете, в этом ущелье далеко не каждый может выжить… С женой встречаемся. Последний раз в Германии месяц работали вместе, до этого в институте космического телескопа «Хаббл» провели вместе два месяца. Иногда я приезжаю в Киев, иногда она приезжает сюда, иногда встречаемся где-то на конференциях, в долгосрочных командировках… Ну как-то приспособился я…

— Получается, что в момент, когда вы должны были для себя внутренне решить проблему самореализации именно в научном плане, фактор стабильной семейной жизни и наука были брошены на разные чаши весов…


— Да, конечно…

— И наука перевесила…


— Наука перевесила… Другое означало для меня отказ от своего «я», от самого себя. И я понял, что за этим через год, два или больше произойдет саморазрушение, я как личность растворюсь в каких-то второстепенных вещах. И решил, что надо пытаться дальше заниматься наукой, несмотря ни на какие отягчающие обстоятельства.

— Мне кажется, что вам удалось при всех обстоятельствах выстроить свою линию жизни и быть верным себе до сегодняшнего дня. Вы очень целенаправленно идете по жизни, как ледокол…


— Ну ледокол — это, пожалуй, сильно сказано. Знаете, у человека должно быть понимание своей жизни как некой песни, мелодии. Должно быть ощущение, что ты пришел в этот мир для чего-то, что ты что-то должен сделать. Если есть это ощущение, то оно позволяет от чего-то отказаться. А без самоограничения и без внутреннего ощущения главной цели, главного предназначения цели не достичь.

— Спасибо за время, которое вы нам уделили.


Зоя Выхристюк