Сайт создан при поддержке Общественной палаты РФ
 


Знаменитый радиотелескоп «РАТАН–600»


Юрий Николаевич Парийский

удивительно скромный человек. Увидев его в обстановке обычной повседневности, трудно предположить, что перед вами крупный ученый, академик и человек, в судьбе которого было как минимум несколько нерядовых событий. Одно из них — сооружение уникального по тем временам радиотелескопа «РАТАН-600» диаметром 600 метров, что находится в Карачаево-Черкесии и относится к крупнейшей в стране обсерватории. Оно было поручено ему теперь уже в далекие 60-е годы прошлого века, когда Юрий Николаевич был молодым тридцатилетним кандидатом наук.

Мы беседовали с ним, одним из ведущих астрофизиков мира, о многом и, конечно, не обошли вниманием главного дела его жизни — радиоастрономических исследований Вселенной.

— Юрий Николаевич, расскажите о вашем пути в профессию. Как вы стали астрофизиком?


— Я с детства увлекался разными экспериментами, был радиолюбителем. Родители обычно летом вывозили нас, детей, в Подмосковье. В голодное военное и послевоенное время там можно было как-то питаться, к тому же мы немножко подрабатывали в колхозе на простых, детских работах: ворошили сено или еще что-нибудь делали. Году, наверное, в 1945-м я соорудил первый в этой деревне под Можайском радиоприемник, и все ее жители приходили слушать радиопередачи из Москвы.


После школы мне посоветовали поступать в очень престижный инженерный институт, который готовил инженеров для закрытого ядерного центра «Арзамас-16». Это был Московский механический институт, а теперь он называется МИФИ — Московский инженерно-физический институт. Я туда поступил, но это были трудные годы для молодых, достаточно свободно мыслящих людей. Наша семья попала в стандартную историю: инакомыслие, причем почти детское, привело к тому, что мою сестру, которая была старше меня всего на два года, исключили из университета, а всю мужскую часть ее компании посадили на 10 лет в лагеря. Это отразилось и на моей учебной карьере: институт был полузакрытый, и меня оттуда тоже исключили. С большими трудностями мне удалось устроиться в Московский электротехнический институт связи.

Надо сказать, что МИФИ мне очень много дал. Прежде всего, это, конечно, основы механики, математика. А в институте связи я проучился примерно два года и прошел там мощный курс электротехники, начал изучать другие специальности. Дальше — контакт с Иосифом Самуиловичем Шкловским, который был аспирантом моего папы. Папа Николай Николаевич Парийский был астрономом, и у него было очень много учеников. Он работал в Государственном астрономическом институте при МГУ, и Шкловский был часто у нас дома и ужасно увлекательно рассказывал о новой науке. Она юридически появилась в 1946 году, когда австралийские радиофизики (Хэй, Парсон, Филипс) обнаружили какие-то странные светящиеся радиоточки на небе. Шкловский же принимал участие в первой радиоастрономической экспедиции в Советском Союзе. Сейчас это считается началом радиоастрономии. Ну и мы постарались сделать все, чтобы, несмотря на такие серые пятна в биографии, меня приняли на астрономическое отделение в Московский университет. Там я получил специальность радиоастронома.

В 1954 году я женился на Наталье Сергеевне Соболевой. Мы обучались у Шкловского в одной группе с Н. С. Кардашовым. Но устроиться в Москве после МГУ было сложно. В это время Семен Эмануэлевич Хайкин, по всем качествам удивительный человек, предложил нам переехать в Ленинград и помочь осваивать новый радиотелескоп, который он затеял строить в Пулковской обсерватории. Практически вся моя астрофизическая и астрономическая деятельность в дальнейшем была поиском новых методов исследования в области радиоастрономии.

Пулковский телескоп был самым крупным в мире по габаритам рефлектора. Наши исследования на нем сразу стали давать нестандартные результаты. Окрыленные ими, мы начали с увлечением предлагать новые проекты на этом направлении и первые предложили построить гигантский телескоп такого типа с площадью несколько миллионов квадратных метров. Этот проект мог быть только международным. Сейчас активно обсуждают идею создания такого телескопа, но он пока только в теории, а в реальности он будет создан, наверное, где-то к 2020 году. Мы же предложили это в начале 60-х годов.

— А где будет осуществлен этот новый проект?


— На этот счет идут споры, место еще не выбрано да, собственно, и технические решения еще не все проработаны. Но участвует в нем практически весь радиоастрономический мир. Это будет, конечно, гигантский прорыв в науке. Некоторые области Вселенной невозможно изучать иначе, чем с помощью радиотелескопа. Раньше радиоастрономия была только подспорьем к оптической астрономии, но неожиданно обнаружила абсолютно новые классы объектов. К ним относятся, скажем, знаменитые квазары, самые мощные излучатели в космосе. Сегодня чувствительность инструментов стала достаточной для познания Вселенной, вплоть до момента образования в ней каких-либо известных тел: звезд, галактик и так далее. Но сейчас всех интересует, а что было до этого? Оказалось, что ответить на этот вопрос можно только методами радиоастрономии. А это новая эпоха. Нужны новые инструменты, новые подходы, методы, и сейчас весь мир пытается найти разумные решения.

Так вот, из того международного проекта начала 60-х годов у нас ничего не вышло: как раз в тех местах, где мы рекомендовали строить инструмент — в Северной Африке и на Севере Индии, была нестабильная общественно-политическая обстановка. Были попытки осуществить этот проект и в СССР: один из вариантов понравился ведомству, которое занималось полетами ракет, вело контроль воздушного пространства над Советским Союзом. Было решено строить крупный инструмент, но не в несколько миллионов квадратных метров, а около ста тысяч квадратных метров, что тоже было на два порядка больше, чем что-либо подобное из существовавшего в мире. Место для строительства мы подобрали вблизи станицы Зеленчукской. Проект был уже готов, но потом все остановилось по причинам, которые нам до сих пор не очень ясны. Возникли противоречия на самом высшем уровне. А вот новенький инструмент, который назвали «РАТАН-600», силами Академии наук построить удалось. Он был создан коллективом Пулковской обсерватории. Когда мы определились с местом строительства, то отдел радиоастрономии Пулковской обсерватории под руководством Семена Эмануэлевича Хайкина стал филиалом специальной астрофизической обсерватории. В 1965 году Академией наук СССР было принято решение о создании «РАТАН-600», в 1968-м вышло постановление правительства, и около 40 организаций Советского Союза были привлечены к участию в сооружении этого инструмента. Он был запущен частично уже в 1974 году, а официальная сдача всего объекта состоялась в 1976-м. Тридцать лет первого наблюдения в радиотелескопе мы праздновали в прошлом году.

— И все эти годы ваша жизнь посвящена исследованию и работе на «РАТАНе»?


— Да. А что касается моего астрофизического интереса, то, конечно, это ранняя Вселенная. Еще в конце 60-х годов меня поразило утверждение астрофизиков, что если правильно поставить эксперимент, то можно увидеть зародыши галактик в самом начале их образования, когда Вселенной было менее одного миллиона лет, когда из протонов и нейтронов образовались первые атомы и возникла сама возможность формирования тех тел, которые мы видим. Вот эти микроскопические зародыши на небе сразу бросились исследовать на Пулковском радиотелескопе, но ничего не обнаружили, никаких предсказаний теорий не увидели. Мы обратились к Якову Борисовичу Зельдовичу, который уже тогда интересовался астрофизикой. Он тоже очень удивился и подключился к исследованиям со своей группой, которая потом прогремела на весь мир и создала теорию о том, как это все возникло. Фактически по этой теории сейчас работает весь мир.

— Если популярно изложить эту теорию для непосвященного человека, как бы вы могли ее сформулировать?


— Для начала попытаюсь сформулировать ту ее часть, которая была создана до включения команды Зельдовича. По этой теории, когда-то Вселенная представляла из себя раскаленный газовый шар. В очень горячем газе невозможно образовать компактные тела: там с очень большой скоростью движутся элементарные частицы, и сила гравитации не в состоянии справиться с такими скоростями и с такой высокой температурой. Для того, чтобы эти процессы начались, необходимо снизить температуру. Это происходит естественно: всякий газ при расширении охлаждается и в некоторый момент охлаждается настолько, что электроны могут быть захвачены протонами, возникают атомы, газ становится холодным и, как говорят астрофизики, нейтральным, и силы гравитации могут сформировать планету. До сих пор идут споры по деталям этого процесса, разрабатываются теории, в какой последовательности все это возникает. Надо сказать, что почти все идеологические основы этих процессов были разработаны советской школой. И сейчас эксперименты ведутся во всех странах фактически по следам этих работ 70 — 80-х годов. Тогда же возникли трудности в теории Зельдовича, и выход был найден российской школой, включая группу самого Зельдовича. В Физическом институте Академии наук работали академик Андрей Дмитриевич Сахаров и группа молодых людей, которые предложили выход из некоторого тупика, и он оказался поразительным. Они высказали гипотезу, что первичные возмущения имеют квантовую природу и связаны со свойством вакуума, который имеет не нулевую, а некоторую минимальную энергию. В этом вакууме рождались частицы и античастицы, они аннигилировали и снова рождались. Прямые и обратные процессы имеют разные скорости, и при расширении возникали остатки. Это были не наши классические частицы, которые знают все школьники, а какие-то другие, точные свойства которых обсуждают еще до сих пор. Они были предвестниками образования стандартных элементарных частиц. Была фаза субатомных частиц, кварков и глюонов, затем — протоны и нейтроны и, наконец, атомы. При расширении Вселенной появлялись небесные тела.


Ю. Ю. Балега, Ю. Н. Парийский, Н. С. Кардашов
на конференции в Буково


Сейчас весь мир хочет проверить справедливость этой системы. Это пытаются сделать и на крупных ускорителях, некоторые из них целевым образом сооружаются для проверки физики ранней Вселенной: там надо разгонять частицы до огромной энергии. Этой энергии пока не хватает, чтобы проверить физику ранней Вселенной. Поэтому физики призывают наблюдателей, радиоастрономов ставить эксперименты по изучению ранней Вселенной, потому что мы можем регистрировать события, когда энергия частиц была на много порядков выше, чем та, которую можно достичь на ускорителях сегодня.

Сейчас возникла новая крупная область в физике, астрофизике. Это «космология и физика элементарных частиц». Они друг друга дополняют: как говорил Яков Борисович Зельдович, космология не может построить полную физическую теорию происхождения всего на свете. Дело в том, что история начинается с такого состояния Вселенной, которое не умеют описывать физики: с такими энергиями эта наука не работала. А физики не могут проверить свои гипотезы, не имея эксперимента: ускорителей не хватает. Вот это объединение и взаимное дополнение должно привести к успеху буквально, я думаю, в ближайшее десятилетие. И тогда мир будет познан. Конечно, не до конца, наверное, но будет огромный прорыв. Это единение — мечта Я. Б. Зельдовича и А. Д. Сахарова.

— В сущности, астрофизика идет по пути проверки одной теории?..


— Конечно. Но есть противники вакуумного начала Вселенной и, пожалуй, самая крупная альтернатива была высказана геометрами начала XX века. Был такой знаменитый математик Вейль. Где-то в 20-е годы прошлого столетия он пропагандировал необычный для физиков подход. Эйнштейн показал, что геометрия и материя связаны. Масса меняет геометрию мира, искривляет его: это основной крупный результат деятельности Эйнштейна. Он считал, что если есть масса, то вокруг нее формируется какая-то геометрия. А Вейль предложил другой подход: геометрия может формировать массу. То есть первичной является геометрия. Он серьезно обсуждался еще в середине прошлого века. Сейчас этот подход получил развитие.

— Этот подход полностью исключает традиционный?..


— Да, но они должны сойтись в конце. Они должны дать одно и то же.

— Вы сказали, что ваша супруга так же, как и вы, — астрофизик, астроном. Чем она занимается?


— Супруга занимается непосредственно радиоастрономией. И вот сейчас, сию минуту, она работает в Петербурге: обрабатывает данные, полученные на телескопе «РАТАН-600». Семья у меня живет в Петербурге, а здесь проводила часть времени в связи с наблюдениями и их обработкой.

— Семья астрофизиков чем-то отличается от обычной?


— Не знаю… Разве что чаще других мы говорим о науке, потому что в астрономии и астрофизике очень много экзотических событий, которые хочется как-то объяснить. У нас старомодная семья, имеющая традиции, которые из быта давно ушли. Скажем, семейное пение. Старые песни поем. У нас вся семья со слухом, с музыкальным образованием. Жена окончила музыкальную школу, я учился, но дома, а дети получили нормальное музыкальное образование. Одна дочь окончила музыкальную школу, и мы отговорили ее идти дальше по музыкальной линии. У нас было два рояля в квартире, и когда дочери одновременно музицировали, это было невозможно перенести. Ее убедили пойти учиться в знаменитый Ленинградский политех, а в виде послабления разрешили получить вторую специальность в музыкальной школе — по классу флейты. Обе — и Алена и Катя — очень хорошо поют. Они даже получали какие-то призы в Петербурге за самые необычные песни. У меня есть кассеты с их записями...

— То есть они занимались композицией?


— Нет-нет, так нельзя сказать. Они просто знают репертуар и приятно поют песни, которые не очень распространены, не «попсу», как теперь говорится.

— Одна из ваших дочерей работает в вашей сфере?


— Не совсем. Катя не астрофизик, она окончила институт по специальности «вычислительная математика», и ее взяли в институт прикладной астрономии. Так что работает она в области астрономии, а не радиоастрономии.

— А Алена?


— Она профессиональный концертмейстер, окончила школу, музыкальное училище, затем Санкт-Петербургскую консерваторию. И уже около 15 лет преподает в консерватории и иногда выступает с концертами в Петербурге. Еще преподает в музыкальной школе.

— С музыкой в семье радиоастрономов все ясно. А как насчет иностранных языков?


— У нас старое поколение считало, что надо знать все три основных языка. Лучше всего у нас в семье в этом смысле образованна моя жена. Она прилично знает немецкий, английский и французский. Дочки по нашей инициативе изучали французский. Но вот Катя по необходимости вынуждена была выучить еще и английский. Я достаточно хорошо владею английским, немецким совсем плохо, пробовал изучать французский.

— Расскажите о ваших корнях.


— С возрастом этим начинаешь больше интересоваться. Мы проследили свои корни до Рюрика. Оказывается, это несложно выяснить: стоит выйти на дворянские фамилии, а дальше родословные подробно описаны.

— Значит, как я понимаю, вы из дворянской семьи?


— Не совсем, не напрямую... У нас были родственные связи с Лепуновыми, с Сеченовыми, затем с Крыловыми. Это знаменитые дворянские фамилии. А вот отцовский род Парийских прослеживается с конца XVI века по духовной линии. Традиционно вступающему в церковный сан давали имя святого. Отсюда фамилия моих предков. Под Новгородом есть знаменитое древнее место Городец. Там наше семейство проживало около двухсот лет и трудилось на духовном поприще. Папин двоюродный брат Лев Парийский и в советское время был крупным церковным деятелем, главой православной духовной академии и правой рукой Патриарха Московского и Всея Руси. Он был хорошо известен в Петербурге. Моему отцу на какой-то день рождения он еще до революции подарил атлас мира с красивыми картинками созвездий. Эта книжечка у меня сохранилась. И отец Николай Николаевич Парийский увлекся астрономией, потом стал интересоваться вращением земли и последние 20 лет жизни был крупным геофизиком уже с астрономическим образованием. Он был членом-корреспондентом Академии наук, хотя пытался избежать процедуры выборов. Его учитель академик Александр Александрович Михайлов, который был многие годы директором Пулковской обсерватории, заставлял его защищаться и еле-еле уговорил прислать стопки своих статей. В конце концов его избрали членкором заочно.

— Вы пошли дальше своего отца.


— У меня был такой эпизод: когда я выяснил, что моими конкурентами на выборах в академию являются мои же учителя, я попросил отозвать мое заявление, которое из меня выжали сотрудники, чтобы как-то поднять статус «РАТАНа-600». Я написал заявление об отзыве, но его почему-то проигнорировали. Потом сказали, что оно было не по форме написано...

— Скажите, а вот среди действительных членов и членов-корреспондентов Академии наук сколько имеет отношение к астрономии, астрофизике?


— Сейчас соображу... Наверное, с десяток.

— Расскажите о вашем первом опыте астрономических наблюдений.


— Это было в начале войны. Мне было 9 лет, и я бомбежки отчетливо помню… В конце 41-го нас эвакуировали в Алма-Ату. Это была нестандартная эвакуация, потому что академия два года готовила экспедицию по наблюдению солнечного затмения, и мой отец был одним из активных участников. Академия решила совместить эвакуацию с экспедицией. Были уже заказаны вагоны, все было подготовлено. И вот в конце 41-го года в горах за полмесяца собрали все установки и наблюдали затмение. Александр Александрович Михайлов был главой экспедиции. Я мальчишкой сидел на холме и впервые увидел красоту затмения своими глазами: тень медленно приближается из степи, постепенно ускоряясь, а потом молниеносно проскакивает мимо. И, конечно, само Солнце, покрытое Луной, производит сильное впечатление. Все наше семейство принимало участие в наблюдениях, и у всех были обязанности, включая меня и двух моих сестер. То есть это было «семейное» затмение.

— Звание академика — это признание заслуг в научной деятельности, не так ли?


— Надеюсь, что да… Оно присуждается по совокупности научных трудов.

— А где вы защищали кандидатскую, докторскую диссертации?


— В Пулковской обсерватории...

— То есть «РАТАНом» вы стали заниматься, будучи доктором наук?


— Нет, еще кандидатом. И для меня до сих пор загадка, как мне, молодому человеку 30 лет, доверили такой объект. Конечно, я считаю, что это заслуга не моя, а того коллектива, который у нас был. Думаю, что здесь еще вот какой был элемент: у меня было очень много знакомых физиков, которые знали, что я не аферист, и доверяли мне. Принятие решения академии от них тоже зависело: строить этот инструмент или не строить. Он совершенно необычный, он ни на что не похож. И вдруг какой-то ребятне предлагается доверить реализовать такой вариант! Сама идея такой конструкции ко мне не относится, это идея Семена Эмануэлевича Хайкина и его ближайшего помощника Наума Львовича Кайдановского, которому сейчас 96 лет. Он в Пулково живет. Но надо было определить того, кто будет вести проект. Хайкин болел и уже не мог сам этого сделать. И Н. Л. Кайдановский рекомендовал меня.

У нас ведь были интересные семейные связи с крупными людьми, которые до сих пор для меня являются образцом этики. Я могу их перечислить. Старшим в этой многосемейной команде является Игорь Евгеньевич Тамм, удивительно интересный человек, который всем на свете интересовался, затем — совершенно нестандартный, крупнейший физик и очень скромный человек Михаил Александрович Леонтович, академик, очень крупный математик Петр Сергеевич Новиков. Это был определенный интеллигентный слой старшего поколения. Сейчас их уже нет, к сожалению. Мы жили с ними по соседству, и младшее поколение, к которому и себя отношу, до сих пор дружит.

— Вот вы высказали интересную мысль: вам доверили «РАТАН», хотя вы не были доктором наук.


— Не мне, а нашему коллективу, а я был назначен главным ответственным ученым по сооружению телескопа «РАТАН-600»...

— И вы предполагаете, что это произошло именно в силу того, что у вас была репутация нормального, честного, порядочного человека. То есть человеческие качества в этом смысле играли не последнюю роль.


— Я так подозреваю. Иначе объяснить не могу, потому что вот если сейчас подумаю, как моим тридцатилетним коллегам дать руководство суперпроектом… Кажется, я бы не решился...

— Скажите, что важно для достижения успеха в науке: труд, образование, школа, везение, счастливый случай?


— Мне кажется, прежде всего, важен интерес к науке. Это самое главное. Конечно, важно образование. Сейчас не хватает образования в связи с появлением совершенно новых подходов, теорий, появились новые области в науке, даже в той, которой я сам занимаюсь. Поэтому образование должно быть свежим, современным. Но и забывать классику нельзя. Надо знать и историю науки: как она развивалась, какие были ошибки. В этом смысле о себе могу сказать: «Мои года — мое богатство». Я очень хорошо знаю историю развития моей науки, и это помогает и мне и моим молодым сотрудникам. Зная историю, они не будут повторять старые ошибки.

Конечно, то, что происходит сейчас в науке в целом и в том числе в космологии, приводит к пониманию необходимости совершенно новых подходов к основам. Это не значит, что придется перечеркнуть все то, что было сделано. Просто требуется привлечь новые этажи знания и, я думаю, бояться этого не надо. И когда говорят, что вот, строили-строили какую-то схему, а оказалось, что все не так, все надо зачеркивать и строить заново, то я с этим не согласен.

— Отрицательный результат — тоже результат?


— И очень важный! Почти все предсказания теорий, которые возникали в моей области в течение двух-трех десятилетий, основывались на результатах экспериментов более высокого качества, чем имели все зарубежные команды. И мы вынуждены были закрывать одну теорию за другой.

— То есть вы отметали их гипотезы...


— Отметали, и это, между прочим, вносило проблемы во взаимоотношения...

— Я представляю... В контексте нашей беседы уместен вопрос о счастье ученого — в чем оно?


— Ну у всех оно, наверное, разное. У меня счастливые этапы были связаны с неожиданным пониманием чего-то. Когда возникает ощущение, что понятно, как происходит какое-то явление, или удается найти интересные методики, то это ужасно приятно. Иногда это происходит скачком. Вот я был ужасно доволен некоторыми решениями по «РАТАНу», которые появлялись как будто спонтанно. Думаешь потом: «Господи, как я раньше не догадался? Ведь как все легко!» Эти моменты прозрения приносят удивительное удовольствие.

— Сегодня процесс накопления знаний идет необычайно быстро. И, наверное, естественно возникает вопрос, чему учить молодежь. Если раньше традиционная сумма знаний давала возможность идти дальше, то сегодня все несколько иначе. Не секрет, что уровень мотивации в обучении у молодых людей бывает невысок.


— У меня вообще неудовлетворенность современным миром состоит в том, что потребительская идеология стала доминировать над нормальной любознательностью. Мне кажется, что это катастрофично и для цивилизации. Потребительский мир опасен. Потребительское настроение проникает во все этажи по возрасту. Но именно любознательность отличает человека от простейших. Как ее воспитать? С этой проблемой я сталкиваюсь в последнее время даже у себя в семье! У меня растет десятилетний внук. Когда с ним разговариваешь по тем предметам, которые преподают в школе, то слышишь в ответ: «Это нам не задавали, и этого я не хочу знать». Для меня это совершенно непонятно: из своего детства помню, что если старшие о чем-то рассказывали, это вызывало жгучий интерес. Надо искать какой-то способ, чтобы этот интерес разбудить.

— С вашей точки зрения, что должно быть целью общего школьного образования: развитие мышления, получение суммы знаний, воспитание способности к самообразованию… Что из этого набора?


— Это слишком широкий вопрос. Ведь трагедия сегодняшнего дня состоит в том, что человечеству, цивилизации формально не нужно иметь большого количества образованных и знающих людей. Уровень технологии сейчас таков, что какая-нибудь фирма из тысячи человек может обеспечить весь мир, например, мобильниками или чем-то еще. Для того чтобы обеспечить человечество продуктами питания, достаточно несколько процентов занятого населения. То же самое с обеспечением промышленными изделиями. А что делать остальным? Остальные формально оказываются безработными. В советское время все было понятно: оценивали потребности в каждой области, определяли, сколько надо студентов, составляли разнарядки, и каждого выпускника ждало уже заранее подготовленное рабочее место. Сейчас это все исчезло. Отсюда и трагедия с финансированием науки: с одной стороны, совершенно ясно, что общество должно быть образованным, а с другой — чисто потребительский подход к науке. Вот и рассуждают некоторые не самые рядовые граждане: в стране работает тысяча астрофизиков, что-то там интересное наблюдают на небе, но они ведь страну не кормят, не одевают. Да, процесс коммерциализации образования идет в разных странах, но у нас он принял формы какого-то экстремизма: хочешь получить знания — государство тебе не обязано их давать — ищи деньги, учись. Глупость состоит в том, что в то время как практически все нации пытаются поднять научный уровень, Россия движется буквально к противоположному полюсу: «Ах, нет денег на образование и науку? Будем снижать научный потенциал!» Мне кажется, что в правительстве господствует просто трагическое непонимание основ.

— То есть в сущности вложения в фундаментальную науку не дают сиюминутных результатов.


— С ходу не дают... Но ведь потом выясняется, что все достижения — от фундаментальной науки. Непонимание, неприятие этого императива просто трагично.

Зоя Петрова

Вернуться назад

Купить или забронировать горящие путевки в санатории Ессентуков, Железноводска, Кисловодска, Пятигорска, отдохнуть в санатории КМВ вы можете здесь.