Сайт создан при поддержке Общественной палаты РФ
 

Бегут годы. В далеком прошлом осталось детство. Наступает время подведения итогов: кто ты, что получил и что оставляешь после себя? Все чаще вспоминаешь, что кого-то незаслуженно обидел, остался равнодушным, вовремя не подставил плечо, да и просто был невнимателен и за внешней суровостью не оценил живущего рядом человека, не распознал его душу.

Мои записки – дань памяти Григорию Петровичу Редкобородому, замечательному хирургу, отцу и просто человеку. Дань памяти таким же, как и он, честным и бескорыстным, на долю которых пришлись все невзгоды ушедшего века : революции, войны, разрухи, голод, репрессии, политические зимы и редкие оттепели, изнурительная борьба за «светлое будущее», которое так и осталось за горизонтом.



Хирург от Бога

Высшее образование в семьях потомственных казаков давали в основном мальчикам. Богатые станицы могли себе это позволить. И поставляли в армию и на государственную службу людей талантливых, образованных и глубоко преданных Отечеству. Революция и расказачивание многое изменили, но стремление дать хорошее образование сыновьям осталось. Григорию Редкобородому помогла в этом человеческая солидарность: ему выдали справку о принадлежности к беднякам станицы Каневская, и она стала пропуском для поступления в Кубанский медицинский институт. По его окончании – обязательная служба на Кавказе, в Чечне, где врачи, особенно хирурги, были наперечет. Вспоминая годы учебы, он рассказывал, как по утрам в студенческом общежитии иней покрывал одежду, в которой спал, не раздеваясь, как носил брюки «коленками назад», чтобы скрыть протертые до дыр штанины, как голодал.

Отец служил в больнице в Грозном, на Старых промыслах, затем – в Первой городской. Однажды во время препарирования трупа он поранил средний палец правой руки. Ранка была совсем крошечной, едва заметной, но рука стала опухать, палец приобрел фиолетовый оттенок. «Трупный яд», – слышалось в разговорах коллег. Надежды на спасение руки не оставалось. Решение принял радикальное: одно резкое движение – и на месте среднего пальца непривычная пустота, а на белой марлевой салфетке – яркое пятно крови…

Известно, что такое руки хирурга. Они должны быть умелыми и чуткими, нежными и сильными, уверенными и надежными. Поэтому ампутация пальца рабочей руки была трагедией для человека, видевшего свое призвание в хирургии. Вскоре, однако, утраченные навыки восстановились, и самые сложные операции его руки снова выполняли так же блестяще, как и раньше.

Особой его страстью были медицинские книги. Он собрал целую библиотеку: огромные анатомические атласы, монографии. И, конечно, Юдин. Нет-нет, не надо искать эту фамилию среди классиков русской литературы. Эта фамилия широко известна, но в весьма узких кругах – среди медиков. Профессор Юдин – замечательный хирург, автор объемных трудов, по которым обучалось несколько поколений врачей. До сих пор помню портрет этого человека на обложке толстого тома: сухощавый, на голове профессорская шапочка, тонкие нервные руки. Отец с восторгом зачитывал целые страницы из его книг. Он так образно описывал ход операций, что и мне на всю жизнь передалось отцовское восхищение этим человеком.

Только томик Лермонтова был удостоен чести стоять рядом с анатомическими атласами и трудами Юдина. Страницы книги были зачитаны до состояния тряпочек. И до сих пор первые фразы из повести «Бэла»: «Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из одного небольшого чемодана...» – звучат для меня голосом отца. Благодаря ему я знала о Лермонтове много раньше, чем научилась читать.

Незадолго до его кончины говорили о профессиях и, конечно, о хирургах.

– Сейчас много классных хирургов, но мы были лучше, – сказал он. – Сегодняшние хирурги превосходно владеют своими методами, но являются узкими специалистами. А хирурги нашего времени должны были уметь делать все – от удаления аппендицита (тоже, кстати, непростая операция) до самых сложных – на мозге, желудке, позвоночнике.

Он вправе был так говорить. Вся жизнь его – подтверждение тому. И до сих пор встречаются люди, спасенные им. «Хирург от Бога», – говорят они.


Г. П. Редкобородый с женой Надеждой Матвеевной
и дочерью Зинаидой


Отец целенаправленно готовил меня и брата к этой сложной профессии. С десяти лет он брал меня в операционную, и я понимала, что это большая честь и доверие. Во время операции я ничем не должна была напоминать о себе и ни разу не нарушила отцовского наставления, свечой стояла на высоком табурете в халате, белом колпаке и с марлевой повязкой на лице. Это была серьезная учеба.



Подарки

Особые воспоминания детства связаны с подарками. Благодарные пациенты всегда что-нибудь дарят врачам, всякие мелочи, стихи, щенков… Так в семье на долгие годы появился роскошный английский сеттер. Этакое шелковистое белоснежное в крапинку чудо с большими, в мягких завитках, ушами и черным пятном на морде. Он был великолепен, как английский лорд. Даже остатки пищи с хозяйского стола ел неспешно и с достоинством.

Отец его очень любил, как и все мы. И было за что. Глаза Бека были так выразительны, что, казалось, общение с ним без слов было естественным. Во время игр они светились озорством, когда его почесывали за ушами, выражали благодарность, во времена грусти – неизъяснимую печаль. В своих привязанностях пес был неразборчив. С его появлением дамы-дворняжки производили на свет то длинноухих, то крапчатых, то неожиданно шелковистых потомков. На охоте он был не столь удачлив. Хотя «стойка» его была превосходна: Бек замирал на месте, вытянув струной хвост и, слегка подняв переднюю лапу, начинал медленно ступать в сторону зазевавшейся стайки куропаток или перепелов. Поднимал их в воздух и бросался на поиск подстреленной дичи. Его много раз пытались украсть, но он всегда возвращался.

Какая-то бабуля принесла в подарок петуха, писаного красавца. Другой пациент подарил бутылку, в которой чудесным образом красовался деревянный храм, залитый водой, с резными стенами, оконными проемами, с крестом поверх звонницы. Он был необыкновенно красив и загадочен. А деревянные пасхальные яйца... Они, казалось, всегда были теплыми, если поднести их к лицу.


Его война

Война. Это слово прозвучало ранним июньским утром 1941 года. Пожилых напугало, молодых насторожило. Но для настоящих страхов и лишений, потерь и страданий время еще не наступило. Все было впереди, хотя где-то далеко, у границ, война уже сеяла скорбь. В тот день небо сверкало ослепительной голубизной и только к вечеру, словно предвещая большую беду, неожиданно разразилась гроза, ломавшая деревья и бившая градом стекла.

Отца мобилизовали в первые дни войны, которая стремительно приближалась к Грозному, к порогу нашего дома, где мы жили с мамой Надеждой Матвеевной Редкобородой. Немцы рвались к нефти Грозного и Баку. Над городом нависла реальная угроза. Прифронтовой полевой госпиталь, сформированный на базе первой горбольницы, решено было спешно эвакуировать на восток. Туда отправляли сорванные с фундаментов заводы, предприятия и устремлялись тысячи обездоленных беженцев.

Скованные страхом перед оккупацией, мы, побросав все, с маминым госпиталем отправились в никуда. Ехали на открытых железнодорожных платформах: наспех упакованное госпитальное оборудование и мы, на тюках, ошалевшие от суеты и неизвестности.

Состав пригнали на товарную станцию в Баку. Примет войны здесь еще не было, мы в числе первых нарушили привычный уклад этого города. Казалось, мы никому не были нужны. Благородная изворотливость начальника медицинской службы, уже получившего отметину на войне, помогла перевезти нас под видом «военного груза» на двадцать шестую пристань и погрузить на корабль, переполненный людьми и каким-то оборудованием. Корабль был пришвартован к причалу. По прогибающемуся трапу сновали усталые и озабоченные люди, на палубах терпеливо ждали отплытия молчаливые беженцы. Ночью корабль взял курс на Красноводск...

Потом были Средняя Азия и неожиданное расформирование нашего госпиталя. Оставаться в чужих краях было бессмысленно, и мы решили добираться до Иркутска, к отцу. Из-за беспалой руки его направили туда, в глубокий тыл, для организации госпитальной службы. Чудом сохранилось удостоверение № 1, датированное ноябрем 1941 года, выданное начальнику объекта, врачу III ранга Григорию Редкобородому. Немногим более полугода спустя, согласно приказу № 131 по уже действовавшему эвакогоспиталю 1219, он полностью переключился на работу ведущего хирурга.

Особенно трудными были наши первые дни в Иркутске. Вместо квартиры – деревянный однокомнатный сруб около конюшни. Но раненые заставили комиссара объекта освободить маленькую квартиру в здании госпиталя для хирурга и его неожиданно приехавшей семьи. Печь топилась углем. Доставать его приходилось через небольшой люк в подвальном помещении. Огромная топка обогревала помещение всего госпиталя. В ней же сжигали все, что оставалось после операций.

Позже отец стал ведущим хирургом в двух госпиталях. Оперировал каждый день с раннего утра до позднего вечера. Я уже не простаивала в операционной, чаще сидела в палатах у кроватей самых беспомощных раненых, для которых и глоток воды был настоящей проблемой. Помню глаза заполнявших просторные палаты госпиталя больных. В них читались боль, обреченность, тоска и безнадежность, иногда вызов и ожесточение, а чаще – пустота, как будто души этих несчастных давно умерли.

Перебирая старые фотографии того времени, замечаю, что ни на одной из них нет улыбающихся лиц. Вот кавказского облика молодой парень. Две культи рук – одна ампутирована по локоть, другая чуть пониже – подняты вверх, будто человек уже смирился с неизбежной беспомощностью. Вот другая группа раненых, у которых вместо бесформенных культей – два сформированных хирургами пальца, больших и негнущихся, но способных писать, играть в шахматы, управлять аппаратурой. А вот в группе играющих в домино обитателей госпиталя беспалый хирург, который воплощал надежду на избавление от беспомощности, – мой отец.

Ну а на этом снимке солдат, которому «повезло»: у него всего лишь оторвало ступню. Соседи по палате считали его счастливцем. Примитивный протез, выполненный тут же, в госпитале, служил ему верно и надежно.

Эти молодые люди сразу после детства стали стариками, некоторые так и не смогли вписаться в послевоенную жизнь. Они, наверное, очень досаждают молодым своими жалобами и недовольством. Поймем и простим их. Единственным их утешением остается убеждение, что они не напрасно прожили свою жизнь. Они, только они имеют право на критику и недовольство. А мы должны ценить их в любом проявлении, благодарить за Победу и чтить память об ушедших. О юношах, которые не стали мужчинами. О мужчинах, которые не стали отцами. О женщинах, не познавших мужской ласки и счастья материнства.

К концу войны хирург Редкобородый разрабтал методику восстановительных операций для парней, получивших ранения в паховую часть тела. Где-нибудь по городам и весям бывшего Советского Союза живут те, кому удалось помочь. Если перелистать архивные, военных лет, номера газеты «Восточно-Сибирская правда», то в рубрике «Фронтовики пишут...» можно найти множество писем с фронта со словами благодарности хирургу Редкобородому.

По окончании войны на базе госпиталя был создан крупнейший в Сибири институт ортопедии и реабилитации. Точного его названия не помню, но и сейчас смогла бы без ошибки пройти по длинным коридорам многоэтажного здания мимо больничных палат, лечебных кабинетов, операционной…

Отца очень ценили в Иркутске, предлагали возглавить клинику. Но давала о себе знать ностальгия по малой родине – Кубани. «Так хочется сорвать прямо с ветки спелый абрикос», – повторял он. И в 1946 году мы уехали в кубанскую станицу Каневская. Но там дела не заладились: огромный опыт практического хирурга руководители местного здравоохранения решили использовать в глухом селе, вдали от райцентра. И мы опять оказались в Грозном. Так после войны на нас навалились новые трудности: надо было начинать жить с нуля, с новыми людьми и в новых условиях.

Отец продолжал много работать. До сих пор вспоминаю женщину, которую он вылечил от бесплодия. Приехав в Грозный уже после успешных родов, она пришла к отцу, встала на колени и долго целовала его руки. Подобное происходило не единожды.


Последняя победа

Как-то незадолго до своего ухода из жизни он услышал доносившуюся из приемника темпераментную мелодию кавказского танца. Скованный болезнью, отец распрямил свое почти негнущееся тело, его лицо засветилось азартом, а едва подвижная рука поднялась к груди. Так, лежа, он принял позу танцующего человека. Жизнь продолжала выплескивать из этого человека остатки былой энергии и душевной силы. Это было так неожиданно. Блеснула надежда на улучшение. Но она исчезла с последними звуками знакомой мелодии.

Потом была гангрена. Он все понимал и отказался оперироваться. Худое, изболевшееся тело было непривычно маленьким. Оно терялось где-то под ворохом одеял. Только голова на привычно смятой с угла подушке да иссохшая рука, судорожно сжимавшая край одеяла, продолжали неравный и мучительный поединок с Вечностью.

Однажды я, находясь в соседней комнате, услышала какой-то необычный храп. Подбежала. Отец лежал на спине, вытянувшись во весь рост. Нос побелел и заострился. По пепельно-серому лицу струился пот. Глаза и рот были полуоткрыты и слегка вздрагивали, словно он хотел что-то сказать.

Я не знала, что делать. Приготовилась к худшему. Но болезнь как бы отступила на миг. Глаза его осмысленно смотрели в мое склоненное лицо. Он прошептал: «Сними очки». Я поняла с полуслова: он не хотел верить, что это конец, и в моих глазах стремился увидеть надежду. Я сняла с него очки, собралась с духом и снова наклонилась, нашла силы улыбнуться, сказала: «Все хорошо. Сердце работает. Наполнение пульса нормальное». Хотя я его едва прощупывала. Он поверил, и этой веры хватило на то, чтобы в тот миг победить неотвратимое. Лицо приобрело прежний, болезненный, но живой оттенок. Это была его последняя победа...

В редкие минуты откровении отец делился мечтой о своей Кубани. «Чому ж я нэ сокил, чому нэ литаю», – раздавалось иногда из комнаты, где он пролежал многие годы. Возможно потому, что только там, в далеком детстве, был счастлив, и это ощущение продолжало жить в нем до конца его дней. На Кубани он так больше и не побывал. Но с родных мест привезли землицу и посыпали его могилу.

Удастся ли сейчас среди разрушенного войной грозненского кладбища найти могилу отца, оставившего о себе добрую и заслуженную память так же, как и многие его сверстники? Царствие им небесное!



***

Хирургия не стала моей профессией. Уже после войны, когда встал вопрос о продолжении моего образования, медицина отпала сама собой: в Грозном не было мединститута, а отпускать меня от себя родители отказались наотрез. Так я стала геологом. Но привитые отцом навыки самодисциплины, выдержка и решительность в сложных ситуациях помогали мне всю жизнь.

В отличие от меня, мой брат стал известным хирургом. По его стопам пошел его сын, внук Григория Редкобородого, врач-кардиолог, который и сейчас, продолжает дело деда.¶

З. Борисенко

Вернуться назад

Купить или забронировать горящие путевки в санатории Ессентуков, Железноводска, Кисловодска, Пятигорска, отдохнуть в санатории КМВ вы можете здесь.