Сайт создан при поддержке Общественной палаты РФ
 


За спиной с оглушающим лязгом закрылась тяжелая железная дверь. Из облаков сизого папиросного дыма выплыла настороженная тишина и проступили колючие, испытующие взгляды. Лобжанидзе стоял на пороге забитой людьми камеры, втягивал плотный, наполненный острым, непривычным запахом воздух и не верил себе: «Неужели это происходит со мной?! Неужели за железным засовом осталась свобода, прежняя жизнь, друзья, работа, любимые люди? Неужели он в тюрьме?! Он, Лобжанидзе Николай Павлович, член горкома партии, депутат Горсовета, управляющий Кисловодским трестом ресторанов и столовых, человек уважаемый, известный не только в городе, но и далеко за пределами края?!» В голове билась только одна мысль: не сломаться, не сдаться, выстоять! Лобжанидзе оглядел тесную смрадную камеру «Матросской тишины», в которой его ждала неизвестность, и приготовился к бою – за свою жизнь, за свое достоинство, за свое доброе имя.

Доброе имя… Оно сопровождало его с детства. В четыре года он стал сиротой – отец ушел на фронт и не вернулся. Маленький Коля остался на попечении бабушки и дедушки, которые любили уважительного и добродушного мальчика за трудолюбие. Любили его и сверстники – за храбрость: на местной речке встречались такие места, где нырять осмеливался только он.

Работать Николай начал рано: у юноши еще не было паспорта, а он уже драил закопченные котлы и сковородки в пищеблоке санатория «Горняк», мыл посуду и учился на повара. В их семье это профессия была традиционной: поваром был отец, поварами стали его братья.

Постепенно он превратился в мастера своего дела, о профессионализме которого говорили с неизменным восхищением. Окончил техникум, потом институт. Стал одним из самых популярных шеф-поваров в Кисловодске – сначала в кафе «Весна», а потом – в ресторане «Храм воздуха». Со временем Лобжанидзе доверили возглавить ресторан «Театральный», переживавший не самый свой лучший период.

Здесь, наверное, впервые отчетливо проявились строительные способности Николая Павловича, его умение перспективно и масштабно мыслить, предвосхищать события. Опережая время, он отказался от свойственного советскому образу жизни аскетизма и превратил «Театральный» в уютный и респектабельный ресторан с невиданными ранее варьете и барной стойкой. Последние стали поводом для критики, обрушившейся на Лобжанидзе со стороны различных партийных структур: что, мол, это за капиталистические издержки? Но популярность ресторана была такова, что даже самым яростным завистникам пришлось замолчать.

По складу своего характера Лобжанидзе напоминал скалолаза – покорив одну вершину, он тут же приступал к штурму другой. Когда его пригласили возглавить Ессентукский трест столовых и ресторанов, состоявший из обшарпанных, непрезентабельных забегаловок, он согласился. Николай Павлович потом с большим уважением отзывался об ессентучанах, которые поверили ему, пришлому человеку, и помогли превратить скромные кафешки и столовые в шикарные, фешенебельные места отдыха. Слава о ресторане «Олимпия» облетела весь регион, люди стремились попасть в построенные им «Парус», «Легенду», «Заставу», «Русский двор», которые отличались изысканной, оригинальной кухней и великолепным обслуживанием. В ресторане гостиницы «Ессентуки» Лобжанидзе впервые ввел «шведский стол», удивлявший отдыхающих необычной формой обслуживания. Перенимать опыт работы заслуженного работника торговли РФ Николая Лобжанидзе приезжали со всей страны, им интересовалась Москва, гордились в министерстве.


А строить будем так! 1979 год


Не стоит думать, что доступный и более дешевый для людей общепит был обойден вниманием Лобжанидзе. Им была построена одна диетстоловая для курортников и начато строительство другой, планировался магазин полуфабрикатов. На всех предприятиях города открылись рабочие столовые, качеству приготовления еды в которых он придавал большое значение. Самых высоких похвал заслуживало и школьное питание.

Николай Павлович отличался от многих руководителей тем, что в багажнике его машины всегда лежали резиновые сапоги и брезентовый плащ, которым он в любой миг мог найти применение. Не считал зазорным месить бетон, выкладывать кирпичи, подносить стройматериалы. Напротив, он ценил коллективный труд, считал его очень важным в построении справедливого общества и до сих пор уверен, что никакая частная собственность не сможет заменить те ценности, которые считались достоянием социализма.

Люди вспоминают, что он всегда одинаково уважительно разговаривал и с начальством, и с подчиненными. Был отзывчив на чужую беду. Дефицитные в те времена продукты Лобжанидзе разрешал отпускать своим сотрудникам без ресторанной наценки, чаще всего по исключительным поводам – на похороны, поминки, проводы. Потом на следствии ему это вменили в вину...

После того, как Лобжанидзе превратил Ессентукский трест столовых и ресторанов в гордость всего края, по настоятельной просьбе первого секретаря Кисловодского горкома партии А. Распопова и с согласия первого секретаря крайкома КПСС В. Мураховского его бросили на поднятие кисловодского общепита.

Он покинул город, в который вложил и свое вдохновение, и свой талант, и свои новаторские идеи. Трест, который до него имел по 370 жалоб в год, вывел в передовые. Вернулся в родной Кисловодск в качестве управляющего Трестом ресторанов и столовых. Приложение его сил мгновенно сказалось на дизайне интерьеров, на разнообразной и оригинальной кухне, на качестве сервиса и, конечно, задумках. Новый проект, рожденный фантазией Лобжанидзе, поражал размахом и красотой задуманного. Ресторан «Чайка» должен был стать украшением Кисловодска, органичным дополнением его исторического облика, неповторимого южного колорита. Документация была готова, место определено, котлован вырыт. Окрыленный надеждами, Лобжанидзе полетел в Москву, в министерство, за обещанными уже деньгами. Даже в самом страшном сне он не мог представить себе того, что ожидало его в столице.

Стук в дверь гостиничного номера удивил Николая Павловича. Кому он мог понадобиться в такую рань? На часах еще не было шести утра. Посетитель представился следователем по особо важным делам при Генеральной прокуратуре СССР Юрием Сашиным. Вежливо попросил опознать какую-то подпись на документах схваченных ими продовольственных спекулянтов. Лобжанидзе удивился, но в прокуратуру поехал. И вот там он столкнулся с ситуацией, которая повергла его в шок. Ему предложили признаться в том, что он якобы давал взятки заместителю министра торговли РСФСР П. Лукьянову. Конечных целей своих, о которых пойдет речь ниже, никто не скрывал.

Давать такие показания Лобжанидзе отказался. В гостиничном номере его ждал обыск: выворачивали карманы, потрошили постель, чемодан. Не найдя ничего компрометирующего, гости удалились, взяв с него подписку о невыезде. Лобжанидзе все еще не мог осознать случившегося, когда раздался междугородний звонок. В трубке рыдала дочь. С замиранием сердца слушал он, что в Кисловодске в его доме идет обыск. Еще несколько звонков, и Лобжанидзе с ужасом узнал, что за несколько этих часов его исключили из партии, вывели из состава городского Совета. Вместо того, чтобы заступиться, защитить человека, который так много сделал для города, они выбросили вон из своих рядов! Не выслушав, не разобравшись, не дождавшись возвращения! Это было выше его понимания!

Казалось, небо рухнуло ему на голову. Лобжанидзе терялся в догадках: что произошло, что случилось? Почему с ним так поступили, ведь он всегда, сколько себя помнил, честно и много работал. За все годы у него не было ни одного выговора, ни одного замечания. Он всего себя отдавал людям, заботе о них. Лобжанидзе задавал себе вопросы и не находил ответов. Ему было не в чем себя упрекнуть. И от этого хотелось выть, бить по столу кулаками, кричать о несправедливости.

Правильно или нет, но Лобжанидзе принял решение скрыться. Ему нужно было время, чтобы осознать происшедшее. А еще он наделся, что в прокуратуре за это время разберутся, поймут, что ошиблись. Хотел уехать сразу, но не смог. Сердце не выдержало нервного потрясения, он слег. Несколько недель лежал на квартире у московских родственников и практически молчал. В его обычно улыбчивых голубых глазах поселилась боль. Непроходящая. Тяжелая. Черная.

И, тем не менее, он нашел в себе силы, чтобы пойти в прокуратуру. Но по дороге туда его подстерегал еще один удар. Потемневший лист бумаги, прикрепленный к милицейскому щиту, гласил, что разыскивается особо опасный преступник. А с фотографии на него смотрел он сам. «Особо опасный»... «Преступник»... Казалось, мир сошел с ума.

Мелькнула мысль: подобные листки расклеены и в его родном Кисловодске. Какой позор! Николай Павлович побелел от пронзившей сердце боли. Если бы в тот момент у него был пистолет, он, не колеблясь, поднес бы его к виску. Но пистолета не было.

Без суда его объявили преступником. Без суда его сделали виновным. Лишили чести, доброго имени. Лишили достойного прошлого, уважения и любви окружающих. За что?!

Николай Павлович не смог заставить себя вернуться в Кисловодск, не смог посмотреть в глаза своим соседям, сослуживцам, друзьям. Он пустился в бега. Как странно звучит эта формулировка по отношению к человеку, столь красиво и достойно прожившему свои почти пять десятков лет и с чьим именем связаны одни из самых красивых страниц в истории Кисловодска и Ессентуков.

Лобжанидзе скитался по побережью Черного моря, устраивался сезонным работником в местные столовые, которые и мечтать не могли о поваре такого уровня. Снимал углы. Разве можно передать словами, что в то время творилось у него в душе?! Рассказать о чем думал этот высокий и красивый человек, жизнь которого в одночасье рухнула?! Каким огнем горело его сердце, какими слезами плакало?!

Он выдержал целый год – в изгнании, в одиночестве, наедине со своим горем. Ему было известно, что связанные с ним события негативно отразились на членах его семьи. Что имущество было конфисковано: «утаенные сокровища» искали с миноискателем даже в собачьей будке и, не найдя ничего, забрали все, что представляло интерес, вместе с фамильными ценностями жены и семьи самого Лобжанидзе, вместе со свадебными подарками, что дарили им на счастье друзья. При мысли о семье у него бессильно сжимались кулаки, в горле застревал стон. Знал он и том, что тускнело и хирело его детище – его трест. Как, впрочем, и ессентукские рестораны, которые без своего талантливого руководителя теряли прежнюю громкую славу.

Этот год помог ему окрепнуть. В нем появились злость и сила. Лобжанидзе решил доказать свою невиновность и поехал в Москву. Правда, прежде чем явиться в прокуратуру, он решил зайти в любимые им Сандуновские бани. Неведомо, кому и как об этом стало известно, но именно там его и взяли, тепленького...

Вся эта история приключилась в начале 80-х годов – один из самых драматичных и сложных периодов в истории нашей страны. Агония существующей политической системы, борьба «за трон» в высших эшелонах власти, интриги, козни, всеобщая растерянность и предательство. Кто мог предположить, что вся эта махина обрушится на голову скромного управляющего трестом южного провинциального города? Что он окажется в эпицентре событий, ход которых будет зависеть от его внутренних моральных качеств, от его стойкости и мужества? Это потом, многие годы спустя, Лобжанидзе узнает, что столичная элита в лице Романова и Гришина категорически воспротивилась приходу Михаила Горбачева во власть. Что в московских коридорах родился план, согласно которому должно было появиться «ставропольское дело» – сродни громкому краснодарскому, в результате которого рухнула фигура Медунова, сродни узбекскому. И нужна была маленькая, первоначальная ниточка, дернув за которую, у них все получилось бы. Пойди Лобжанидзе на соглашение со следователями, и тогда цепочка раскрутилась бы дальше – к Мураховскому, Казначееву, Горбачеву. Кремль для ставропольцев был бы закрыт. Интересно, как бы сложилась тогда история страны – без Горбачева, без перестройки, без «самостийности» республик, без крушения КПСС?


Николай Лобжанидзе и Герой Советского Союза,
писатель Владимир Карпов


Конечно, всего этого знать Николай Павлович тогда не мог, хотя следователи напрямую говорили ему о «лысом меченом». Предлагали сделать выбор дальнейшей своей судьбы, которая напрямую зависела от его ответов. Другой, возможно, и соблазнился бы: все-таки разница между двенадцатью и тремя годами заключения существенная. Лобжанидзе устоял. Да и почему он должен был сознаваться в том, чего не совершал? Как оговорить другого, пусть даже более слабого и нестойкого?

Родственники добыли для него самого именитого адвоката – Генриха Падву, но Лобжанидзе ему не поверил. Что-то смутило его в поведении «защитника», не понравилось, что руку тот пожал только следователю. Значит, заранее считал его виновным? Лобжанидзе на допросах дерзил, не соглашался с лживыми обвинениями. До глубины души возмущали Николая Павловича грубые, циничные методы, применяемые во время допросов следователем Ю. Сашиным и неким генералом С. Громовым, который напрямую заявлял: «И не такие, как ты, раскалывались!» На долгие годы фигуры этих двух человек станут для него ненавистными.

Лобжанидзе переводили из одной камеры в другую. Подсаживали к «стукачам», бросали к отпетым уголовникам, для которых отбить почки и переломать ребра было удовольствием. Пропускали через отличавшихся особой жестокостью рецидивистов, которые могли забить человека насмерть. По полтора месяца не вызывали на допросы. Сокамерники особо и не скрывали, что получили указание «сломать упрямого грузина».

Однажды, когда Лобжанидзе вели с допроса, он попал в пересменку. Согласно тюремным правилам, его засунули в «стакан» – небольшую глухую нишу в коридоре, в которой даже присесть было нельзя, так как колени упирались в гвозди. Так вот его там «забыли». Ждали, пока он позовет на помощь, попросит выпустить. Лобжанидзе простоял всю ночь в темноте, до крови закусив губы. Но так и не закричал. Утром его «случайно» обнаружили.

По признанию Николая Павловича, это было самое страшное время в его жизни. О нем он вспоминать не любит. На его глазах ломались люди, рушились судьбы, втаптывалась в грязь человеческая личность. Он увидел, какой страшной и беспощадной может быть машина правосудия, как мало для нее значит жизнь человека, его страдания и боль.

Но везде можно оставаться людьми. И везде они есть. Даже там, где говорить о каких-то моральных критериях наивно. Вопреки ожиданиям мягкий, интеллигентный Лобжанидзе в «Матросской тишине» выжил. И даже приобрел уважение тюремных «авторитетов», которые стали называть его почтительно «Палыч» и спрашивать советов. Им понравилась его несгибаемость, его порядочность и стойкость. Лобжанидзе отказался от всего, не подписал ни одного протокола, на допросах вел себя так, что генерал Громов в итоге махнул на него рукой: «С ним бесполезно работать».

Потом был суд, где рухнули последние надежды на справедливость. Знаменитый адвокат смотрелся жалко: Генрих Падва не смог опровергнуть ни одного из пяти явно надуманных эпизодов обвинения! Ни одного! Он был так явно беспомощен, что у присутствующих закралась мысль, что адвокат просто не посмел его защищать. И с тех пор в произношении фамилии «Падва» Лобжанидзе всегда ошибается в одной букве.

Понятно было и растерянно-послушное поведение судьи Н. Егорова (дело, которое возбудила Генеральная прокуратура СССР, почему-то рассматривалось в обычном районном суде столицы). Свидетелей, о которых просил Лобжанидзе, не вызывали. Аргументы, что в некоторых случаях его вообще в Москве не было, не слышали. Николай Павлович устал возмущаться по поводу лживых фактов и бездоказательных обвинений, устал от происходящего на его глазах беспредела. Он уже все понял. И когда раздался приговор, даже обрадовался – вместо ожидаемых двенадцати лет ему дали всего девять. Всего...

Обвинили его в даче пяти взяток на смехотворную даже по тем временам сумму 2500 рублей – по 500 рублей в год. Правда, подтвердить эти факты следствие как ни пыталось, так и не смогло. Мотивировало просто: у него зарплата была большая! А судью, кстати, вскоре повысили в должности...

Оговоривший его П. Лукьянов через несколько лет принародно каялся и признавался, что он не выдержал давления. Самое парадоксальное, что суд состоялся, когда Горбачев уже был у власти. О Лобжанидзе ходатайствовали друзья, и Михаилу Сергеевичу оставалось лишь сделать один телефонный звонок! Но он его не сделал...

Николай Павлович отбывал наказание сначала в Ставрополе, а потом – в лагере в Новосибирской области. Надзиратели пытались использовать профессиональный опыт работы своего заключенного, его высшее образование – определяли на более-менее приличное место. Но через день испуганно переводили назад, удивленно и виновато отводя глаза. Негласное распоряжение «сверху» действовало безотказно. И все шесть лет, что пробыл Лобжанидзе в заключении до объявленной вдруг амнистии, он работал у станка, рубил проволоку.

Надзор за ним был усиленный. Считалось, что он готовится к побегу, несмотря на то, что к нему на жительство приехала в Сибирь его жена – его красавица Бела. А он просто каждое утро, еще до подъема, выходил на улицу и, несмотря на трескучий мороз, бегал, занимался зарядкой. А потом обтирался снегом. Грузин, который вырос на ласковом солнечном юге среди добродушных, улыбающихся ему людей.

Когда-нибудь заканчивается все. Закончилось и заключение Николая Лобжанидзе. Он вернулся в родной город, в свой Кисловодск, о котором тосковал и которого боялся. Как примут его друзья, что скажут знакомые? Неужели пятно судимости отразится на людском отношении к нему? Его опасения были напрасными. Ему здесь были рады. Ведь даже следователи, что приезжали в Кисловодск за показаниями, удивлялись авторитету Лобжанидзе в городе. О нем никто не сказал ничего плохого. Никто!

Николаю Павловичу не пришлось оправдываться: на родине знали, что он не струсил, что все эти годы вел себя как настоящий мужчина. Хорошо знавший его Расул Гамзатов сказал о Лобжанидзе так: «Даже в самые тяжелые времена он не предал ни друга, ни недруга, ни врага. Проявил настоящий мужской характер. Он – мужественный человек, а мужество – это наивысшее проявление человеческого духа».

Очень высокую оценку происшедшим событиям дал бывший руководитель управления КГБ Ставрополья Эдуард Нордман, сказавший, что «тогда, в начале 80-х, на Ставрополье мог повториться своеобразный мини-37-й год. Мужество Лобжанидзе спасло от позора десятки, а может быть, и сотни честных людей в крае. Ни они, ни их семьи даже не подозревают, от какой беды их спас Николай Павлович. Не прояви он стойкость и порядочность, и волна репрессий на Ставрополье была бы неминуемой».

После выхода Лобжанидзе на свободу его судьба стала достоянием гласности. В Кисловодск приезжало Центральное телевидение, в московской и местной прессе появились статьи. О нем – о человеке, который спас политическую карьеру Горбачева, писали много и подробно. Большой и очень честный материал вышел в «Огоньке». На него откликнулись коллективы Кисловодского и Ессентукского трестов ресторанов и столовых: люди в письмах благодарили журнал за реабилитацию человека, работу с которым они вспоминали, как лучшее время своей жизни. Неожиданно на автора статьи Михаила Корчагина ополчилась газета «Правда», но он дал хорошую отповедь злобным нападкам. Вскоре по странному стечению обстоятельств журналист погиб в автокатастрофе. Говорят, трагическая случайность.

В 90-х годах Лобжанидзе пытался обжаловать тогдашнее решение суда, но получил странный ответ: сначала, что все документы погибли во время наводнения, а потом, что уничтожены – срок давности истек.


И вкусно, и полезно…


Авторитет Николая Лобжанидзе столь высок, что на него в свое время вышел президент совместного советско-французского предприятия, писатель Юлиан Семенов, выпускавший знаменитую детективную серию «ДЭМ». В их планы входило и строительство роскошного гостиничного комплекса с сауной, тренажерным залом, рестораном, заправочной станцией, бассейном, казино и прочим. Строительство развернулось, но, к несчастью, Юлиан Семенов ушел из жизни. Лобжанидзе начатое дело не бросил – не в его это характере. И по сей день ведет его самостоятельно, пусть медленно – из-за нехватки средств, но, как всегда, упорно.

Несколько лет назад Николай Павлович принял участие в выборах мэра Кисловодска. Уговорили друзья, которые верили в его профессионализм и опыт, знали о любви к родному городу, понимали, что он может принести еще много пользы. И ему самому захотелось удостовериться, что тень судимости отошла в прошлое, что люди не придают ей значения, хотя в его сердце она так и живет незаживающей раной. И хотя победил другой кандидат, Николай Лобжанидзе стал вторым с большим отрывом от остальных.

Сегодня его можно найти в директорском кабинете Кисловодского винзавода. Предприятие не работает, стоит. Пугает холодными пустынными коридорами, молчаливыми цехами. Николай Павлович завод брать не хотел (друзья предлагали высокие должности в Дагестане, Ставрополе, Москве), но его уговорило руководство региона. Причем, чтобы возглавить мертвое производство, ему пришлось выдержать конкурс сначала в Ставрополе, а потом и в Москве – чиновничьи заморочки.

Приходится ему нелегко – нет инвесторов. Но почему-то верится, что у Лобжанидзе все будет в порядке. Ведь, несмотря на тяжелейшие испытания, выпавшие на его долю, несмотря на все невзгоды, он остался прежним: добрым и работящим человеком, со светлой головой и четкими целями, с уважительным и деликатным отношением к людям, с открытым и отзывчивым сердцем. Он – любящий отец, который радуется успехам своих детей (они живут и работают в Москве, оба медики, сын уже кандидат наук, дочь только собирается им стать), и замечательный, внимательный дедушка. Но самое главное он – человек, которого не смогло изменить Время. Человек, который сумел пронести сквозь него и сохранить непорочным свое гордое, доброе имя.¶

Е. Куджева

Вернуться назад

Купить или забронировать горящие путевки в санатории Ессентуков, Железноводска, Кисловодска, Пятигорска, отдохнуть в санатории КМВ вы можете здесь.