Сайт создан при поддержке Общественной палаты РФ
 


Давид Никитич Кугультинов,
народный поэт Калмыкии, наш современник. Выдающийся мастер поэтического жанра, автор поэм «Моабитский узник», «Бунт разума», философской лирики «Жизнь и размышления», сборников «Зов апреля», «Я твой ровесник», «Память света». Герой Социалистического Труда, видный общественный деятель. Но главное – человек, сделавший себя сам.

В беседе с ним мы коснулись самых разных вопросов: о смысле жизни, об индивидуальности человеческого восприятия красоты, о мере нравственности, о соотношении материальных достижений и духовных накоплений человечества... Интересный, мудрый собеседник, Давид Никитич поделился своими размышлениями.

Каждая крупица его мысли – целый рассказ или миниатюра. Мы не стали облекать нашу беседу в какую-то определенную форму, а сохранили высказывания поэта почти дословно. Уверены: и в таком виде они будут интересны читателю.


Родословная

Мой отец был образованным человеком. Он окончил до революции Ставропольскую мужскую гимназию. Мы были довольно состоятельными людьми, настолько состоятельными, что попали в число первых раскулаченных в 1930 году. И тогда я впервые понял, что мне нужно быть на голову выше всех своих сверстников только для того, чтобы считали, что я такой же, как и все они.

Мой дед, тот самый кулак, был мудрым человеком. Сам того не понимая, он исповедовал философию Конфуция. Многое из того, что сказал Конфуций, перешло в немецкую философию, философию Канта, Гегеля, Фейербаха, в философию бури и натиска, позже к Конфуцию часто обращался Шопенгауэр.

После раскулачивания нас сослали в Челябинск. Моего деда, который в степях выращивал овец, послали на лесоповал. Там его и настигла смерть: он убегал от падавшей спиленной сосны, но не успел. Бабушка, когда-то состоятельная калмычка, умерла от того, что в состоянии голодного психоза наелась золы, в которой были крошки хлеба.

Покойный ныне митрополит Ставропольский и Владикавказский Гедеон как-то рассказал мне о том, как в раннем детстве он впервые увидел ссыльных калмыков. «Их привезли в наши сибирские края в вагонах. Зима, все кричат, плачут, солдаты с ружьями к ним никого не пускают... Мама мне, шестилетнему, сказала тогда: «Сынок, это они только кажутся страшными: им велели быть страшными. А ты иди, воды им отнеси. Сам увидишь, никто тебя не тронет». Я пошел, и тот грозный солдат, который стоял с винтовкой, увидев меня, наклонился и улыбнулся так, как будто бы солнышко взошло...»

Лагеря, общение с глубокими патриотами, большими учеными, мыслителями... Без этого я не был бы тем, кто я есть сегодня.


Признание

Лет с семи или, может быть, даже чуть раньше я почувствовал себя поэтом. Я получил свою первую премию от государства, когда мне было 13 лет. Мое первое стихотворение, напечатанное в совхозной многотиражке, так понравилось по своей политической направленности руководству, что дирекция и профком наградили меня отрезом на рубашку и вручили второй том «Капитала» К. Маркса (в библиотеке первого тома не было).

Спасаясь от ссылки, мы притаились в одном уголке Калмыкии, в так называемом Манычском коридоре. Он прилегает к Ростовской области. Я каждый день писал стихи. Мне трудно было переучиваться: я не мог писать прозой. К 17 годам я был довольно известным у себя поэтом, выпустил три книжки стихов, из которых две – для детей.

Когда состоялся VIII пленум Союза писателей СССР, меня сразу приняли в Союз, минуя полагающиеся три кандидатских года. Добрые слова обо мне сказал сам Александр Фадеев.

У Ярослава Смеляков есть очень известное стихотворение «Четыре колеса литературы». Четырьмя колесами отечественной литературы он назвал Расула Гамзатова, Кайсына Кулиева, Мустая Карима и меня.


Урок мастера

В 14 лет я встретился с выдающимися людьми: московским поэтом-переводчиком Семеном Липкиным и оформителем Владимиром Андреевичем Фаворским, выдающимся художником, который первым в Союзе после революции получил иностранную награду – Большую золотую медаль за выставку своих работ в Англии. Я пришел к ним в номер гостиницы и заявил: «Я ваш собрат, тоже писатель». Мы разговорились. Позже в своих воспоминаниях Липкин писал, что они были удивлены, как этот очень бедно, но чисто одетый калмычонок говорил об Аристотеле, Сократе, о русской литературе. Помнится, Липкин сказал: «Вот вы на русском языке написали повесть, а можете на трех страницах описать расстояние от переносицы до кончика носа?» Я недоуменно спросил: «А зачем?» Тогда сидевший рядом Фаворский объяснил: «В годы моего студенчества наш профессор, чтобы научить нас, будущих художников, скульпторов, брал полотенце, мочил его край и давал задание вылепить это полотенце так, чтобы потом человек увидел, какой край у него влажный, а какой сухой. Сумеете вылепить это полотенце, научитесь потом и так лепить, чтобы зритель душой почувствовал, где на лице у человека капли после умывания, а где он сдерживает слезы. Чтобы достичь этого уровня, надо овладеть и таким примитивом».


На съезде Союза писателей СССР


Отечественная

Я прошел войну уже взрослым человеком. Работал журналистом в газете «Полевая красноармейская» 252-й Краснознаменной Харьковско-Братиславской дивизии. Вторым журналистом был Василь Быков, ставший знаменитым писателем. Мы с ним стали как братья: на одной шинели спали, а другой укрывались.

Конечно, были великие баталисты: Ремарк, Хемингуэй. Но так, как описали войну Василь Быков, Виктор Некрасов, не удалось никому.

С фронта, из-под Кишинева, я появился в Сибири у своих калмыков, услышал рассказы о том, как проводилась депортация, как сослали мой народ в эти дальние края.

За шесть месяцев до смерти я разговаривал с Василем Быковым по телефону (он жил во Франкфурте-на-Майне). Он мне говорил: «Давид, за что мы с тобой кровь проливали?..»


Кумиры

Дед внушал мне: «Ты можешь потерять все богатства, все сокровища, но ум до конца жизни останется при тебе. Поверь деду, который любит тебя больше всех на свете и даже больше своей жизни: ты должен считать себя глупее всех, собирать мудрость от каждого из людей и только тогда приблизишься к мудрости».

Первым моим литературным соперником был... Пушкин. Мне казалось, что у нас одинаковые стихи, может быть, у меня чуть-чуть лучше. Но произошла такая метаморфоза: чем больше я расту, тем Пушкин становится все выше и выше, и я уже стал глядеть, запрокинув голову в небо: Пушкин – там. Поэтому когда о Пушкине начинают судить свысока, то я советую: немножко подрастите.

Действительно, Пушкин был уникальнейшим явлением не только в русской поэзии, но и в мировой. Чем он велик? Он весело говорит о грустном, а в нашей жизни все-таки больше грустного. Господи, что было, когда я перевел «Графа Нулина»! Люди друг к другу с книжкой ходили в гости, чтобы почитать вместе.

У России не было Шекспира – и явился пушкинский «Борис Годунов», не было Вальтера Скотта – и явилась его «Капитанская дочка», не было Байрона – и явилась «Южная поэма». И российская литература вдруг, дав после Пушкина Лермонтова, Тютчева, а в прозе – Гоголя, стала литературой, к которой обращались уже не для того, чтобы улыбнуться, а для того, чтобы постигнуть глубину души человека.

А уж если говорить об истории, то таких историков, ученых, как Пушкин, в то время было мало. Сам Карамзин, поглаживая его кудрявые волосы, любовался им, как своим сыном. А Карамзин был историк маститый. Его просто поразило, как Пушкин описывает побег калмыков 1771 года. Разыскивая материалы об этом, Пушкин познакомился с монахом Иакинфом (в миру Мичурин, чуваш по национальности, 30 лет проживший в Китае, через него Европа узнала Китай изнутри). Именно Иакинф дал первую историю калмыков на русском языке. В музее на Мойке, в библиотеке, есть его книга «История калмыков» с дарственной надписью автора. Там такие детали, что все поражались. Но никто не стал удивляться, что этому маленькому народу – калмыкам – досталась великая любовь Пушкина.

Кайсын Кулиев говорил: «Ты знаешь, Давид, все-таки мы же вас братьями считали. Но Пушкин ехал к нам, а почему-то написал о калмыках». Калмыки оказались хитрее: подставили ему ту самую калмычку: «Прощай, любезная калмычка,/ Чуть-чуть назло моих затей, /Меня похвальная привычка/ Не увлекла среди степей/ Вслед за кибиткою твоей». И дальше: «Ровно полчаса,/ Пока коней мне запрягали,/ Мой ум и сердце занимали/ Твой взор и дикая краса».

Пушкин вошел в мою жизнь, и сейчас, когда я в два раза старше его, я продолжаю у него учиться. К сожалению, не все мои товарищи доживают до 80 лет, до возраста Льва Толстого. Но многие доживают. Я говорю об английском поэте Чарльзе Джонстоне, который, собственно говоря, сделал Пушкина достоянием тех, кто говорит по-английски. До этого они Пушкина не знали. Он в 60 лет перевел «Евгения Онегина».

Я считаю самым выдающимся произведением Толстого его «Исповедь». Вы не думайте, что я не люблю «Воскресение», «Анну Каренину», но это было в другом возрасте. А сейчас, когда я читаю Толстого и вижу его трагедию, я чувствую, что, сам того не понимая, исподволь, он готовился к побегу. Он и сам не знал точно, куда собирается бежать. Он спрашивал себя, что его так давило, гнало. Наверное, любовь, любовь к чему-то, к кому-то… К своему народу...

Когда участников восстания 14 декабря 1825 года на Сенатской площади приговорили к повешению, исполнителем приговора был один-единственный оставшийся на Руси палач по фамилии Бархатов. Но когда в России стало слишком много приговоренных, то он не мог найти себе помощников – никто не хотел заниматься этим делом.

А когда после «красных петухов» 1905 года по Руси шли суды, и тысячи людей приговаривали к казни, то в суды приходили русские мужики и говорили: «Правда, что палач получает жалование?» – «Конечно, получает». – «А правда, что за каждого повешенного дают 25 целковых к жалованию?» – «Правда». – «Нам жалованья не надо, дайте только эти 25 целковых, и мы будем делать то же самое, что и он». Лев Толстой говорил: «Хочется самому повеситься, когда мой народ дошел до этого».

Он понимал, что бежит не из своего дома, а из той жизни, потому что видел, что не получилось человека по его представлению, того человека, которого он обожал. На его глазах происходило нравственное падение личности.


Вера

Свое мировоззрение характеризую как атеистическое. Я говорю, что верю во всех богов, если объединить их всех и назвать этого Бога «незнанием». Вспомним величайшего Федора Михайловича Достоевского, который сказал: «Раз Бога нет, то все можно». Все сейчас любят этот афоризм. Страшно, да? Но я говорю, что еще страшней, когда Бог есть и все можно. А Бог – это он, человек.

«Аллах акбар!» – кричат мусульмане и утверждают, что истина только в Аллахе, для христиан она в Иисусе Христе. Полтора миллиарда китайцев верят в своего Бога. Но если ты не признаешь этого, ты уже не человек? А ученые доказали, что все мы – человеки. И это обстоятельство, что мы все человеки, помогает человечеству быть таким сильным, как мы сильны сегодня. Мы двигаем науку, а наука открывает нам глаза на мир.


Среди собратьев по перу


Мне кажется, что все религии на сегодняшнем этапе развития человечества необходимы. Почему? Есть высокие нравственные законы, которые требуют: если ты веруешь, не убий, не укради... А вот наши реформаторы в единый миг разрушили наше понимание порядочности, того, что записано в Хартии у англичан, в Евангелии, в Коране, и запрещает все то, что делает нас хуже или совсем убивает нравственно.

Я написал поэму «Восхождение». Сюжет ее таков. Американский альпинист поднимается в гору, а в это время оттуда спускается другой путник. Он почувствовал, что кончаются его дни, и спешит дойти до храма, помолиться. Американец поднялся на вершину – и весь мир узнал об этом. А встреченный им человек сорвался с высоты ста метров и, покалеченный, дополз до палатки. В ней оказалось много еды, пахло хлебом. Он был голоден, но ведь Бог запрещает брать чужое. И он умер от голода, окруженный едой. Я ставлю вопрос: кто поднялся выше?..

Если ты движешься к вершине, и где-то на середине пути тебя застает момент, когда ты должен сделать последний вздох, то это нужно принять абсолютно спокойно, потому что ты был рожден для этого, а вовсе не для бессмертия.


Мысли

Весь мир индивидуален. Мы видим Вселенную по-своему. И когда человек умирает, умирает Вселенная.

Вся беда наша в том, что мы обязательно всех хотим видеть одинаковыми. А люди все разные, и все по-разному прекрасны, как цветы.

Я прекрасно знаю, что счастья, как такового, не существует, а существует возможность воспроизведения настоящего – того, что, как тебе казалось, ты можешь сделать. И когда это «казалось» превращается в явь, то возникает ощущение твоей полноценности.

Человечество для меня существует, потому что есть я. И если меня не будет, исчезнет та Вселенная, которая была в моем мозге и которая существовала для меня лишь потому, что я существую... Вот это умение понять свое «Я», перебороть обстоятельства, которые против тебя, в конечном счете, дают возможность тебе уважать себя и других.

Человек должен быть выше тех обстоятельств, которые хотят сделать его или ниже, или хуже, а, может быть, и убить. В этом и проявляются человеческие качества.

Русские – это великий народ. Но у великого народа непременно должен быть великий поэт. Без великого поэта не бывает великого народа.

Идея славянства, идея России, великой России обязательно победит.¶

З. Выхристюк


    Читая Пушкина

    В который раз я погружаюсь в них –
    В творенья эти, навсегда живые,
    И пушкинский, знакомый с детства стих
    Опять читаю будто бы впервые.

    Не исчерпаешь Пушкина до дна:
    Все в нем свежо, все искрометно-ново.
    Непостижима эта глубина
    Простого будто бы, прямого слова!

    Не угасает в нем волшебный луч,
    Весь мир преобразующий чудесно...
    И, кажется, я все ж нащупал ключ
    К той тайне, что для нас отнюдь не лестна.

    Хоть Пушкин внятен душам и умам,
    Хоть с нами он скреплен глубинной связью,
    Но все ж не нам – сегодняшним, не нам
    Постичь его во всем многообразье!

    Ведь втайне мы, – хотим мы или нет! –
    Мы все еще подвластны силе косной,
    В душе остался след ушедших лет,
    Что были для поэта смертоносны.

    А Пушкин – он душой дорос до звезд.
    Кометы вкруг него, как птицы, вьются.
    И если он предстанет в полный рост,
    Нам до него никак не дотянуться!

    И может быть, душа у нас глуха
    К тем ультразвукам, что не слышит ухо,
    Тем, что роятся вкруг его стиха.
    Нам не дано еще такого слуха!..

    Немало было их – певцов Земли,
    Что возглашали славу всем живущим,
    Но в прошлое они, застыв, ушли...
    А Пушкин – это Завтра, Он – в Грядущем!

    И всю гармонию его красот,
    Весь блеск, который нам лишь частью ведом,
    Поймут лишь те, в ком наша кровь течет,
    Та юность, что идет за нами следом!

    Растет из наших душ и рвется ввысь
    Тот век, что с Пушкиным единокровен.
    На плечи наших внуков опершись,
    Поэт предстанет —
    с Вечностию вровень!


    Пушкин в наших сердцах

    Ктo из певцов, ушедших в даль времен,
    Калмыцкому народу всех милее?
    Какое из прославленных имен
    Мы с детства говорим, благоговея?..

    Безвестен был народ и невелик…
    Но гений, на пути его заметя,
    Сказал однажды: «Друг степей калмык», —
    И все узнали: есть калмык на свете.
    По всей Руси, по всем концам Земли
    Пронесся стих отлива золотого.
    И мы, калмыки, в круг людей вошли,
    В круг тех, кто помнит пушкинское слово.

    Тремя прикосновеньями резца
    Запечатлен народа путь упорный,
    И наши благодарные сердца
    Чтут памятник певца нерукотворный.


    Счастье и горе

    Когда как вестник торжества и славы
    Ко мне пришел бы старец белоглавый,
    Калмыцкой старой сказки чародей,
    И подарил мне счастье всех людей,
    Я б это счастье разделил на части,
    Всем людям поровну я б роздал счастье.

    Но если б он собрал в один комок
    Все, что печально на земном просторе,
    Чтоб в сердце у себя вместить я мог
    Все наше человеческое горе,
    Я б горе вместе с сердцем сжег дотла,
    Чтоб сделалась Вселенная светла!


    Разум

    «Вам все простится, кроме превосходства
    Ума... Так прячьте разум!..» – произнес
    Философ, хоть с улыбкой, но всерьез…
    О, этой мысли горькое уродство!..
    Нет, сделав скидку на судьбу и время,
    Я все же возмущен словами теми!..

    Как?! Прятать ум, которым жизнь крепка?!
    Да разве не уму я благодарен
    За то, что в космос поднялся Гагарин,
    Что в нашем небе ходят облака,
    А не виденья стран, сожженных разом?..
    Нет, люди, нет!.. Не смейте прятать разум!


    Достоинство мужчины

    Почувствовав, что смерть приходит, старый дед
    Сказал собравшимся последний свой завет:
    «Не надо ссориться, чтоб не познать кручины,
    А счастье поровну делите меж собой.
    Служите родине, что вам дана судьбой, –
    И сохраните вы достоинство мужчины».

    Потом сказал: «Меня оставьте вы теперь!»
    И властною рукой он указал на дверь.
    Все стали выходить, на трудные морщины
    И желтое лицо взглянув в последний раз.
    Так, слабость скрыв свою от близких в смертный час,
    Он умер, сохранив достоинство мужчины.



    * * *

    Когда я подвожу итоги
    Того, что в жизни я постиг,
    Когда исследую истоки
    Блужданий, поисков своих,
    То, как в насмешку, непрестанно
    Я с истиной встречаюсь странной!
    Кто совершенствует мой разум,
    Всегдашним рвением палим?
    Кому я больше всех обязан?
    Клянусь, противникам моим!
    Чуть затупиться ум захочет –
    Они его тотчас отточат!



    * * *

    Я помню трудные года –
    Счастливцем сытый слыл тогда.
    Я помню холод голых лет –
    Счастливцем слыл, кто был одет.
    А нынче все мы – посмотри ты! –
    Одеты хорошо и сыты.

    Кто говорит сейчас о хлебе?
    Быть может, наше счастье в небе?
    Да, человека
    в синь высот
    Теперь ведет тропа земная,
    Он к Марсу путь найдет вот-вот...
    Найдет ли счастье там?..
    Не знаю.


    Женщина

    Мужчин сухой, рассудочный расчет,
    Ошибки исключив и милосердье,
    Вернейшим – будто бы! – путем ведет...
    Но почему ж
    иные
    перед смертью
    Вдруг понимают: цель была не та
    И позади зияет пустота?..

    А женщина? О, нежность! О, сама
    Неправильность, изменчивость, наитье!..
    Ты только сердцем делаешь открытья,
    Являя этим глубину ума.

    Вся жизнь твоя, подвластная минуте,
    Не красота ль в ее бессмертной сути?..



    Двустишия

    1.  Зa то, что зла не совершил, ты не проси наград,
    Коль ты добра не совершил на этом свете, брат.

    3.  Если в правде своей убежден, то не бойся хулы,
    Если в ней сомневаешься сам, то страшись похвалы.

    4.  Лесть, даже тонкая, неуваженье,
    А лень не хворь, но бойся зараженья.

    5.  Лягушке взглянуть на ужа захотелось,
    Желудок ужа оценил ее смелость.

    9.  Есть способ врага заслужить уважение:
    Для этого выиграть нужно сражение.

 

Вернуться назад
Купить или забронировать горящие путевки в санатории Ессентуков, Железноводска, Кисловодска, Пятигорска, отдохнуть в санатории КМВ вы можете здесь.