Сайт создан при поддержке Общественной палаты РФ
 

Махмуд Эсамбаев

Есть люди, рожденные, казалось бы, стать посланцами мира в глобальном, вселенском смысле этого слова. К их числу принадлежит Махмуд Эсамбаев. Кавминводы для него, сына чеченского народа, были не просто местом, где он стартовал как великий танцор. Здесь осталась частица его сердца, потому что здесь жили и сегодня здравствуют его друзья. Один из них – Борис Розенфельд, артист Кисловодской государственной филармонии, директор музея музыкальной и театральной культуры, искусствовед, член Союза композиторов, заслуженный работник культуры России.

Кажется, это было еще так недавно... Мы свободно передвигались по городам и весям Кавказа: Тбилиси, Ереван, Баку, Грозный, Сухуми, Батуми... Теперь все изменилось: визовые режимы легли пропастью между нами, и теперь, прежде чем видеть в тебе гостя, видят недоброжелателя, требуя доказательств твоей лояльности. Я больше не бываю в Грозном, где когда-то выступал с концертами, работал в архивах и библиотеках... Там жили милые, дивные люди, замечательные ученые Виноградовы – Борис Степанович и Виталий Борисович. Там жил самый знаменитый чеченец «всей земли», всеми узнаваемый, всеми признанный – Махмуд Эсамбаев. Отношение к нему в республике было все-таки неоднозначным: одни гордились им и любили его, другие завидовали и осуждали, но не признавать не могли! Это и неудивительно – ведь он был человеком Вселенной, был знаменитостью первой величины. На наших курортах он бывал почти ежегодно – отдыхал или гастролировал, народ ломился на его великолепные концерты, и каждый раз мы с ним встречались, гуляли, беседовали, спорили...

Что мне сейчас мешает продолжить рассказ о Махмуде? Рассказ, исполненный признательности к нему, благодарности за само его явление в нашей жизни? Я знаю причину: это совсем недавний эпизод, случайная встреча в поезде «Кисловодск – Москва», потрясшая нас с женой Танюшей.

...Со второй полки в купе спустился солдатик, мальчик еще, белобрысый, худой, голубоглазый русич, явно северянин.

– Я – Игорь, еду домой, в Мурманск...

И чистые голубые глаза наполнились слезами. Он плакал так горько, что мы немедленно приступили к расспросам, утешая его еще не зная в чем... Он сел в купе где-то за Невинномысском. Его отпустили домой по страшной телеграмме: умерла его мама, и было маме сорок лет. Не выдержало сердце, когда узнала, что сына после шестимесячной «учебки» в Волгограде направляют в Чечню...


В музее музыкальной и театральной культуры на Кавминводах


– А вдруг телеграмма ошибочная, чтобы меня отпустили с войны? Я всего три раза держал в руках автомат – учебный, а до Чечни доехать не успел – сняли с поезда, догнала телеграмма, и я еду хоронить маму...

Напротив Игоря, на соседней полке, ехал чеченец. Их было человек восемь или девять в купе рядом, один – у нас. Как они смотрели на этого пацана в солдатской форме!.. Да и на нас с Таней – ведь мы подкармливали его: он был голоден, скудный солдатский сухой паек не спасал. А тут еще он в суматохе пред-отъездной где-то потерял ремень, в Москве может остановить патруль, нужно купить новый, и нет денег...

Таня дала ему 150 рублей: «Купи на вокзале».

Я смотрел на этого плачущего мальчика и думал, что горе и неутихающая боль ужасны в любом возрасте.

...Как было раньше – до пресловутых чеченских кампаний? Вели бы и чеченцы, и наш солдатик непринужденный разговор, вышли бы вместе покурить, и уж кто-нибудь из них снял бы с себя ремень – отдать попутчику. И горю бы посочувствовали дружески и сердечно.

Но это – раньше. А сейчас никаким рукопожатием не дотянуться до другого края пропасти. Сколько лет должно пройти, чтобы восстановилось это участие друг в друге? И еще подумал – о несбыточном уже, увы: был бы здесь истинный горец, герой чеченского народа – великий Махмуд... С какой трогательной нежностью я вспоминаю о друге! Ведь и чеченцы, и весь Кавказ отличались радушием и гостеприимством. В любое время суток можно было зайти в дом к горцу – тебя обнимут, приютят и угостят: вино, сулугуни, кинза, лаваш, мацони, тузлук – сплошная музыка одних только слов! И звучат они как «радушие», «добро», «радость».

...Дом Эсамбаева в Грозном был настоящим музеем. Из каждой страны – а объездил он весь мир! – привозил дары. Были они разными – картины, кинжалы, ковры, кувшины, удивительные экзотические костюмы, веера из перьев и павлиньих хвостов. Он во многом хорошо разбирался. Гордился, что его земляком был художник, академик Петр Захарович Захаров, живший в девятнадцатом веке. Захаров – из чеченцев. Ребенком был взят в плен русскими, усыновил его брат А. П. Ермолова Захар Ермолов, дав мальчику отчество и фамилию по своему имени. Петр Захаров с отличием окончил Петербургскую художественную академию, славился как портретист, и лучшей работой его по праву признан «Автопортрет». Он как раз и находился в коллекции Махмуда Алисултановича.


А как сказочно были красивы фигурки из слоновой кости, привезенные им из Индии! Какая редчайшая коллекция костюмов, в которых он исполнял танцы народов мира. Эскизы к ним готовили лучшие современные театральные художники. Но самым главным в Махмуде было умение дружить, объединять вокруг себя огромное количество людей, влюбленных в этого прирожденного златоуста – рассказчиком он был непревзойденным! На наших театральных субботах, а героем многих из них был именно он, мы узнали о его жизни, о трудном и сложном детстве.

...Учиться Махмуд не хотел – только танцевать, а танцором был прирожденным. На всех свадьбах, представлениях, уличных празднествах был всегда только первым, только лучшим. Вспоминал Махмуд: как хорошо, что отец его не говорил по-русски, просто не знал ни одного слова! И когда школьная учительница жаловалась на Махмуда, он думал, что она его хвалит. Но если узнавал правду, бил палкой жестоко и больно.

– Отца своего я не любил, взял фамилию матери, она была Эсамбаева, с ней и приехал в Пятигорский театр музыкальной комедии, танцевал с успехом. Здесь и застала война. А когда узнал о выселении чеченцев, кинулся вдогонку за родными...

Войну Махмуд прожил во Фрунзе, там танцевал в оперном театре главные балетные партии. Но подлинный успех познал все-таки на эстраде, которой отдал много лет своей жизни, начиная с 1957 года.

Эсамбаев по праву стал «явлением балетного искусства на эстраде», книга о нем называлась «Чародей танца». У многих людей старшего поколения в памяти остались уникально исполненные, «эсамбаевские» – как фирменный знак! – хореографические пьесы: индийский танец «Золотой Бог», чеченский танец «Чабан», испанский танец, миниатюра «Еврейский портняжка», знаменитый «Человек-автомат», «Танец огня». А шубертовская «Аве Мария»?!

– Я могу танцевать на любом языке, – говорил он.

Я же от себя могу добавить: «И еще как!» Передать словами все очарование эсамбаевских танцев невозможно. Их нужно видеть. Счастливы те, кому довелось узнать этот талант. Вдвойне счастливы те, кому довелось с ним дружить.


Он был великолепным тамадой в любом застолье. Почти неучившийся, почти неграмотный, он знал множество языков, любил поэзию, музыку, кино. Он каждый раз привозил с собой в Кисловодск фильм «Девушка моей мечты» с Марикой Рокк в главной роли. После своего концерта собирал друзей в Малом филармоническом зале (там есть киноустановка), и мы смотрели этот трофейный фильм. У Махмуда была собственная копия, добытая каким-то волшебным образом. Он не уставал восхищаться музыкой этой киноленты, игрой, героиней.

Я полагаю, что не ошибусь в сравнении, назвав стихийный талант Махмуда Эсамбаева подобным бурной горной реке, водопаду, каскаду и... роднику! Родник пробивает скалы, горные породы, чтобы вырваться на волю – к полям, лесам, равнинам. Родник дает начало большим рекам и маленьким родничкам, к которым припадают люди, получая прохладу и свежесть чистой воды после испепеляющей жажды. Родник – это исток и источник, пробившийся из земли и несущий радость людям. Так и талант Махмуда – чистый родник, пробившийся на свободу, истинный и подлинный родник творчества – щедрый, самобытный, добрый...

У горцев считается чуть ли не позором, если певец, взяв в руки чугур, будет петь одну и ту же песню. Или если кубачинцы будут плести золотом на кинжалах один и тот же узор. Так и Эсамбаев ни на кого не похож. Это ни Лиепа, ни Барышников, ни Нуриев. Он – уникален. Он – единственный в своем роде. Он – Поэт Танца, наш Махмуд. Я спросил его: «Почему у вас так много друзей?» – понимая, что много друзей не бывает. Бывают приятели, знакомцы, соседи... Но друзья – это статья особая, замешанная на взыскательности, на совпадении «градуса души», на самоотдаче и верности. Друг – это альтер эго, другое «я». Махмуд так примерно и ответил:

– Человеку свойственно тянуться вверх. А вверх – значит, к другой личности, не пораженной вирусом стандарта, автоматизмом заверений в дружбе, к личности богатой неожиданными гранями таланта, увлеченной и увлекающей за собой. Ко мне тянутся, я тянусь. Уважаю в друге его необычность, привычки, даже причуды...

Милый, милый Махмуд. Я смотрел на этого высокого, с осиной талией – 47 сантиметров! – гибкого человека в неизменной высокой папахе, которую он никогда не снимал, и думал об этой его маленькой причуде и привычке. Махмуд без папахи – не Махмуд. Телевизионные операторы всегда мучились, пытаясь предложить ему снять этот национальный головной убор. Махмуд будто не слышал. Он словно заранее прощал им бестактность или незнание. Улыбался легко и открыто: все вопросы к режиссеру, пожалуйста...


Помню, как-то во время выступления Махмуда кто-то пошутил – спрятал его папаху. Махмуд огорчился так, как может огорчиться ребенок, доверчивость которого была обманута. До самой ночи все искал и искал пропажу, все не уходил из-за кулис. И вдруг обнаружил ее – упавшую за пианино. Он даже не подумал о розыгрыше или шутке: просто сам нечаянно, наверное, столкнул – и обрадовался, ах, как он обрадовался драгоценной своей находке!

– Я только в ней чувствую себя ближе к Богу, она мне помогает тянуться вверх...

Я был свидетелем, как во время прогулок к Махмуду подходили совсем не знакомые ему люди, здоровались, обращались по имени: «Будьте здоровы и так же неповторимы, как и ваши танцы».

– Что ж с того, что мы незнакомы? Мы все – земляки, потому что живем на одной маленькой Земле... Ах, если бы на ней все было мирно и спокойно...

Тогда Махмуд и не предполагал трагедии, которая коснется его родины, когда будет уничтожен его родной аул Старые Атаги, когда взорвут дом и погибнет знаменитый эсамбаевский музей... Это трагедия и для русского мальчика – солдатика, нашего случайного попутчика в поезде... И для его матери, которая дважды родила сына на свет: своей смертью спасла его от верной смерти на чеченской войне...


Да, Эсамбаев – это неповторимый человек и талант. Второго нет, как нет второго Чаплина, второго Шаляпина.

– Знаешь, это хорошо, что нет «вторых». В искусстве должны быть только первые. А вообще, я человек счастливый: прожить жизнь в искусстве и не иметь врагов, а иметь только друзей – чем не счастье? А друзья у меня не только здесь, во всем мире друзья. Я танцую танцы народов мира, значит – танцы друзей. Я исполнял их на родине, где они появились, и меня признавали индийцем, евреем, цыганом, испанцем... Представить трудно, что приз за лучший испанский танец получил не испанец, а чеченец – я... В Мексике меня наградили серебряным сомбреро с надписью «Лучшему исполнителю мексиканских танцев», а в Индии в одной из газет выделена шрифтом была такая фраза: «Учитесь танцевать индийские танцы у Эсамбаева!»

И уж совсем было трогательно, когда в Колумбии к Махмуду подошел старый ювелир и преподнес ему перстень с национальным гербом. Он сказал: «Я ночь не спал, чтобы успеть к утру и сделать вам этот подарок. Вы его заслужили так давно! Никто лучше наши танцы не исполнял...»

Эсамбаев – это праздник танца. Человек-страсть, человек-полет – он был неподражаем, одухотворен, эмоционален.

Как точно в своих изумительных движениях мог он передать все нюансы человеческой души! Каждый его танец – это рассказ, новелла, повесть, поэма. Это картины, написанные пластикой движения. Это, в итоге, – огромный труд, самоотдача, напряжение.

Где-то я прочитал, что Ференц Лист упражнялся в мастерстве фортепианной игры даже на кухонном столе, а Эсамбаев умудрялся упражняться... в такси!

– Моя жизнь немыслима без танцев. Если я не танцую, я не живу.


Депутат Верховного Совета, народный артист СССР, лауреат государственных премий Махмуд Эсамбаев был удостоен всех наград, которые только существовали в Советском Союзе. Но когда стало не до концертов, когда не стало зрителя, когда Махмуд перестал танцевать, жизнь его потускнела.

Беда не приходит одна. Помните: «Если я не танцую, я не живу»? Очень нелегко писать по отношению к этому чудному, чуткому человеку слово «был». Не хочется верить.

И я не верю! Когда-то Махмуд написал на подаренной музею фотографии: «Очень прошу, сохраните меня! 19 ноября 1974 года».


Я сохранил в памяти и в сердце, как и его подлинные и добрые друзья сохранили этот прекрасный образ бесконечно талантливого человека, друга и Артиста, которого никто не может и не сможет заменить... Будто рухнула одна из горных вершин!

Иногда я включаю видеокассету, на которой живой и великолепный танцор, наш друг и добрейший из людей смотрит в камеру веселыми глазами, мне хочется сказать: «Привет, Махмуд! Я выполнил твою просьбу – сохранил для людей твое прошлое. И – прости нас...»¶

Б. Розенфельд

Вернуться назад

Купить или забронировать горящие путевки в санатории Ессентуков, Железноводска, Кисловодска, Пятигорска, отдохнуть в санатории КМВ вы можете здесь.